Гоголь Николай Васильевич

Гоголь Николай Васильевич

собрание сочинений Gatchina3000.ru



В начало





 

Николай Гоголь

Выбранные места из переписки с друзьями

О театре, об одностороннем взгляде на театр и вообще об односторонности



			Оглавление 'Переписка с друзьями'





XIV
     0 ТЕАТРЕ, ОБ ОДНОСТОРОННЕМ ВЗГЛЯДЕ НА ТЕАТР И ВООБЩЕ ОБ ОДНОСТОРОННОСТИ
     (Письмо к гр. А. П. Т......му)
     Вы очень односторонни, и стали недавно так односторонни; и оттого стали
односторонни, что, находясь на той точке  состоянья  душевного,  на  которой
теперь стоите вы, нельзя не сделаться  односторонним  всякому  человеку.  Вы
помышляете только об одном душевном спасенье  вашем  и,  не  найдя  еще  той
именно дороги, которою вам предназначено достигнуть его, почитаете все,  что
ни есть в мире, соблазном и препятствием к спасенью. Монах  не  строже  вас.
Так и ваши нападенья на театр односторонни и несправедливы. Вы  подкрепляете
себя тем, что некоторые вам известные духовные лица восстают против  театра;
но они правы, а вы не правы. Разберите лучше, точно ли они  восстают  против
театра или только противу того вила,  в  котором  он  нам  теперь  является.
Церковь начала восставать противу театра в первые века всеобщего  водворенья
христианства, когда театры одни оставались прибежищем уже повсюду изгнанного
язычества и притоном бесчинных его вакханалий. Вот почему так сильно  гремел
противу них Златоуст. Но времена изменились. Мир весь  перечистился  сызнова
поколеньями свежих народов  Европы,  которых  образованье  началось  уже  на
христианском грунте, и тогда сами святители  начали  первые  вводить  театр:
театры завелись при духовных академиях. Наш Димитрий Ростовский, справедливо
поставляемый в ряд святых отцов церкви, слагал у нас пьесы для представления
в лицах. Стало быть, не театр виноват. Все можно  извратить  и  всему  можно
дать дурной смысл, человек же на это способен. Но надобно смотреть на вещь в
ее основании и на то, чем она должна быть, а не судить о ней по  карикатуре,
которую на нее сделали. Театр ничуть не безделица и вовсе  не  пустая  вещь,
если примешь в соображенье то, что в нем может поместиться вдруг  толпа-  из
пяти, шести тысяч человек и что вся эта толпа, ни в  чем  не  сходная  между
собою, разбирая по  единицам,  может  вдруг  потрястись  одним  потрясеньем,
зарыдать одними слезами  и  засмеяться  одним  всеобщим  смехом.  Это  такая
кафедра,  с  которой  можно  много  сказать  миру  добра.  Отделите   только
собственно называемый высший театр от всяких балетных  скаканий,  водевилей,
мелодрам и тех мишурно-великолепных зрелищ  для  глаз,  угождающих  разврату
вкуса или разврату сердца, и тогда посмотрите на театр.  Театр,  на  котором
представляются  высокая  трагедия  и  комедии,  должен  быть  в  совершенной
независимости от всего. Странно и соединить  Шекспира  с  плясуньями  или  с
плясунами в лайковых штанах. Что за сближение? Ноги -  ногами,  а  голова  -
головой. В некоторых местах Европы это поняли:  театр  высших  драматических
представлений там отделен и  пользуется  один  поддержкой  правительств;  но
поняли это в отношении порядка внешнего. Следовало подумать не шутя  о  том,
как поставить все лучшие произведения драматических писателей таким образом,
чтобы публика привлеклась к ним вниманием, и открылось  бы  их  нравственное
благотворное влияние,  которое  есть  у  всех  великих  писателей.  Шекспир,
Шеридан, Мольер, Гете, Шиллер, Бомарше, даже Лессинг, Реньяр и многие другие
из второстепенных писателей прошедшего века ничего не произвели такого,  что
бы отвлекало от уважения к высоким  предметам;  к  ним  даже  не  перешли  и
отголоски того,  что  бурлило  и  кипело  у  тогдашних  писателей-фанатиков,
занимавшихся вопросами политическими и разнесших  неуваженье  к  святыне.  У
них, если и попадаются насмешки, то  над  лицемерием,  над  кощунством,  над
кривым толкованьем  правого,  и  никогда  над  тем,  что  составляет  корень
человеческих доблестей; напротив, чувство добра слышится строго даже и  там,
где брызжут эпиграммы. Частое повторение высокодраматических  сочинений,  то
есть тех истинно классических пьес, где обращено вниманье на природу и  душу
человека, станет необходимо укреплять общество в правилах  более  недвижных,
заставит нечувствительно характеры более устоиваться в самих себе, тогда как
все это наводнение пустых и легких пьес, начиная с водевилей и  недодуманных
драм до блестящих балетов и даже опер, их только  разбрасывает,  рассеивает,
становит легким  и  ветреным  общество.  Развлеченный  миллионами  блестящих
предметов, раскидывающих мысли на все стороны, свет не в  силах  встретиться
прямо  со  Христом.  Ему  далеко  до  небесных  истин  христианства.  Он  их
испугается, как мрачного монастыря, если не подставишь ему незримые  ступени
к христианству, если не возведешь его на некоторое высшее место, откуда  ему
станет видней весь необъятный кругозор христианства и понятней то же  самое,
что прежде было вовсе недоступно. Есть много среди света такого, которое для
всех, отдалившихся от христианства, служит незримой ступенью к христианству.
В том числе может  быть  и  театр,  если  будет  обращен  к  своему  высшему
назначению.  Нужно  ввести  на  сцену  во  всем  блеске  все  совершеннейшие
драматические произведения всех веков и народов. Нужно давать их  чаще,  как
можно чаще, повторяя беспрерывно одну и ту же пьесу. И  это  можно  сделать.
Можно все пьесы сделать вновь свежими, новыми, любопытными для всех от  мала
до велика, если только сумеешь их поставить как следует на сцену. Это вздор,
будто они устарели и публика потеряла к ним вкус. Публика  не  имеет  своего
каприза; она пойдет, куды поведут ее. Не  попотчевай  ее  сами  же  писатели
своими гнилыми мелодрамами, она  бы  не  почувствовала  к  ним  вкуса  и  не
потребовала бы их. Возьми самую заиграннейшую пьесу и поставь ее как  нужно,
та же публика повалит толпой. Мольер ей  будет  в  новость,  Шекспир  станет
заманчивей наисовременнейшего водевиля. Но  нужно,  чтобы  такая  постановка
произведена была  действительно  и  вполне  художественно,  чтобы  дело  это
поручено было не кому другому, как первому и лучшему актеру-художнику, какой
отыщется  в  труппе.  И  не  мешать  уже  сюда  никакого  приклеиша   сбоку,
секретаря-чиновника;  пусть  он  один  распоряжается  во  всем.  Нужно  даже
особенно позаботиться о том, чтобы вся ответственность легла на него одного,
чтобы он решился публично, перед глазами всей публики сыграть сам по порядку
одну  за  другою  все  второстепенные  роли,  дабы  оставить  живые  образцы
второстепенным актерам, которые заучивают свои  роли  по  мертвым  образцам,
дошедшим до них по какому-то темному преданию, которые образовались  книжным
научением и не видят себе никакого живого интереса в своих ролях.  Одно  это
исполнение первым актером второстепенных ролей может привлечь публику видеть
двадцать раз сряду ту же пьесу. Кому не любопытно  видеть,  как  Щепкин  или
Каратыгин станут играть те роли, которых никогда дотоле не играли! Потом же,
когда первоклассный актер, разыгравши все роли, возвратится  вновь  на  свою
прежнюю, он получит взгляд, еще полнейший, как на собственную свою роль, так
и на всю пьесу; а пьеса получит вновь  еще  сильнейшую  занимательность  для
зрителей этой полнотой своего исполнения, - вещью, доселе  неслыханной!  Нет
выше  того   потрясенья,   которое   производит   на   человека   совершенно
согласованное согласье всех частей между собою, которое  доселе  мог  только
слышать он в одном музыкальном оркестре и которое в  силе  сделать  то,  что
драматическое  произведение  может  быть  дано  более   разов   сряду,   чем
наилюбимейшая музыкальная опера. Что ни говори,  но  звуки  души  и  сердца,
выражаемые словом, в несколько раз  разнообразнее  музыкальных  звуков.  Но,
повторяю, все это возможно только в таком случае, когда дело  будет  сделано
истинно  так,  как  следует,  и  полная  ответственность  всего,  по   части
репертуарной, возляжет на первоклассного актера,  то  есть  трагедией  будет
заведовать первый трагический актер, а комедией - первый  комический  актер,
когда  одни  они  будут  исключительные  хоровожди   такого   дела.   Говорю
исключительные,  потому  что  знаю,  как  много   у   нас   есть   охотников
прикомандироваться сбоку во всяком деле. Чуть только явится  какое  место  и
при нем какие-нибудь  денежные  выгоды,  как  уже  вмиг  пристегнется  сбоку
секретарь. Откуда он возьмется, бог весть: точно как из воды выйдет; докажет
тут же свою необходимость ясно, как дважды  два;  заведет  вначале  бумажную
кропотню только по экономическим делам, потом станет  понемногу  впутываться
во все, и дело пойдет из рук вон. Секретари  эти,  точно  какая-то  незримая
моль, подточили все должности,  сбили  и  спутали  отношенья  подчиненных  к
начальникам и обратно начальников к подчиненным. Мы с вами еще не так  давно
рассуждали  о  всех  должностях,  какие  ни  есть   в   нашем   государстве.
Рассматривая каждую в ее законных пределах, мы находили, что они именно  то,
что им следует быть, все до единой как бы свыше созданы для нас с тем, чтобы
отвечать на все потребности нашего государственного быта, и все сделались не
тем оттого, что всяк, как бы наперерыв, старался или расширить пределы своей
должности, или даже вовсе выступить из ее пределов. Всякий, даже  честный  и
умный человек, старался хотя на один вершок быть полномочной и  выше  своего
места, полагая, что он этим-то именно облагородит и себя, и свою  должность.
Мы перебрали тогда всех чиновников от верху до низу, но секретарей позабыли,
а они-то именно больше всех стремятся выступить из пределов своей должности.
Где секретарь заведен только в качестве писца, там  он  хочет  сыграть  роль
посредника  между  начальником  и   подчиненным.   Где   же   он   поставлен
действительно как нужный посредник между начальником и подчиненным,  там  он
начинает важничать: корчит  перед  этим  подчиненным  роль  его  начальника,
заведет у себя переднюю, заставит ждать  себя  по  целым  часам,  -  словом,
вместо  того  чтобы  облегчить  доступ  подчиненного  к  начальнику,  только
затруднит его. И все это иногда делается не  с  другим  каким  умыслом,  как
только затем, чтобы  облагородить  свое  секретарское  место.  Я  знал  даже
некоторых совсем недурных и неглупых людей, которые перед моими  же  глазами
так поступали с подчиненными своего начальника, что я краснел за них же. Мой
Хлестаков был в эту минуту ничто  перед  ними.  Все  это,  конечно,  еще  бы
ничего, если бы от этого не происходило слишком много  печальных  следствий.
Много истинно полезных и нужных  людей  иногда  бросали  службу  единственно
из-за скотинства секретаря,  требовавшего  к  себе  самому  того  же  самого
уваженья,  которым  они  были  обязаны  только  одному  начальнику,   и   за
неисполнение того мстившего им оговорами, внушеньями о них  дурного  мненья,
словом - всеми  теми  мерзостями,  на  которые  способен  только  бесчестный
человек.  Конечно,  в  управлениях  по  части  искусств,  художеств  и  тому
подобного правит или комитет, или  один  непосредственный  начальник,  и  не
бывает места  секретарю-посреднику:  там  он  употреблен  только  записывать
определения других или вести хозяйственную часть; но иногда случается и там,
от лености членов или чего другого, что он, мало-помалу втираясь, становится
посредником и даже вершителем в деле искусства. И тогда выходит просто  черт
знает что: пирожник принимается за сапоги, а к сапожнику  поступает  печенье
пирогов. Выходит инструкция для художника,  писанная  вовсе  не  художником;
является предписанье, которого даже и понять нельзя, зачем  оно  предписано.
Часто удивляются, как такой-то человек, будучи всегда умным  человеком,  мог
выпустить преглупую бумагу, а в ней он и душой не виноват: бумага  вышла  из
такого угла, откуда  и  подозревать  никто  не  мог,  по  пословице:  "Писал
писачка, а имя ему собачка".
     Нужно, чтобы в  деле  какого  бы  то  на  было  мастерства  полное  его
производство упиралось на главном  мастере  того  мастерства,  а  отнюдь  не
каком-нибудь пристегнувшемся сбоку чиновнике, который может быть  употреблен
только для одних хозяйственных расчетов да для письменного дела. Только  сам
мастер может учить своей науке, слыша вполне ее потребности, и никто другой.
Один только первоклассный актер-художник может сделать хороший  выбор  пьес,
дать им строгую сортировку; один он знает тайну, как производить  репетиции,
понимать, как важны частые считовки и полные  предуготовительные  повторения
пьесы. Он даже не позволит актеру выучить роль у себя на  дому,  но  сделает
так, чтобы все выучилось ими сообща,  и  роль  вошла  сама  собою  в  голову
каждого  во  время  репетиций,   так   чтобы   всяк,   окруженный   тут   же
обстановливающими   его   обстоятельствами,   уже   невольно    от    одного
соприкосновенья с ними слышал верный тон своей роли. Тогда  и  дурной  актер
может нечувствительно набраться  хорошего.  Покуда  актеры  еще  не  заучили
наизусть своих ролей, им возможно перенять  многое  у  лучшего  актера.  Тут
всяк, не зная даже сам каким образом, набирается правды и естественности как
в речах, так и в телодвиженьях. Тон вопроса дает тон ответу.  Сделай  вопрос
напыщенный, получишь и ответ напыщенный; сделай простой  вопрос,  простой  и
ответ получишь. Всякий наипростейший человек уже способен отвечать  в  такт.
Но если только актер заучил у себя  на  дому  свою  роль,  от  него  изойдет
напыщенный, заученный ответ, и этот ответ уже останется  в  нем  навек:  его
ничем не переломаешь; ни одного  слова  не  переймет  он  тогда  от  лучшего
актера; для него станет глухо  все  окружение  обстоятельств  и  характеров,
обступающих его роль, так же как и вся пьеса станет ему глуха и чужда, и он,
как  мертвец,  будет  двигаться  среди  мертвецов.  Только   один   истинный
актер-художник может слышать жизнь, заключенную в пьесе, и сделать так,  что
жизнь эта сделается видной и живой для всех актеров; один он  может  слышать
законную меру репетиций - как их производить, когда прекратить и сколько  их
достаточно для того, дабы возмогла пьеса явиться в полном совершенстве своем
перед публикой. Умей только заставить актера-художника взяться за это  дело,
как за свое собственное, родное дело, докажи ему, что это  его  долг  и  что
честь его же искусства того требует от него, - и  он  это  сделает,  он  это
исполнит,  петому  что  любит  свое  искусство.  Он  сделает  даже   больше,
позаботясь, чтобы и последний  из  актеров  сыграл  хорошо,  сделав  строгое
исполненье всего целого как бы своей собственной ролью. Он  не  допустит  на
сцену никакой пошлой и ничтожной пьесы, какую  допустил  бы  иной  чиновник,
заботящийся только о приращении сборной денежной кассы, -потому не допустит,
что уже его внутреннее эстетическое чувство  оттолкнет  ее.  Ему  невозможно
также, если бы  он  даже  и  вздумал  оказать  какие-нибудь  притеснительные
поступки или прижимки относительно вверенных  ему  актеров,  какие  делаются
людьми чиновными: его  не  допустит  к  тому  его  собственная  известность.
Какой-нибудь  чиновник-секретарь   производит   отважно   свою   пакость   в
уверенности, что как он ни напакости, о том никто не узнает,  потому  что  и
сам он - незаметная пешка. Но сделай что-нибудь  несправедливое  Щепкин  или
Каратыгин, о том заговорит вдруг весь  город.  Вот  почему  особенно  важно,
чтобы главная  ответственность  во  всяком  деле  падала  на  человека,  уже
известного всем до единого в обществе. Наконец, живя весь в своем искусстве,
которое стало уже его высшею жизнью, которого чистоту блюдет он как святыню,
художник-актер не попустит никогда, чтобы театр стал проповедником разврата.
Итак, не театр виноват. Прежде очистите театр от хлама, его загромоздившего,
и потом уже разбирайте и судите, что такое театр. Я заговорил здесь о театре
не потому, чтобы хотел говорить собственно о нем, но потому, что сказанное о
театре можно применить почти ко всему. Много есть таких  предметов,  которые
страждут из-за того, что извратили смысл их; а так как вообще на свете  есть
много охотников действовать сгоряча, по пословице: "Рассердясь  на  вши,  да
шубу в печь", то через это уничтожается много того, что послужило бы всем на
пользу. Односторонние люди и притом фанатики - язва для общества,  беда  той
земле и государству, где в руках таких людей очутится какая-либо  власть.  У
них нет никакого смиренья христианского и сомненья в себе; они уверены,  что
весь свет врет и одни они только говорят правду. Друг мой! смотрите за собой
покрепче. Вы теперь именно находитесь в этом опасном состоянии. Хорошо,  что
покуда вы вне всякой должности и вам не вверено никакого  управления;  иначе
вы, которого я знаю как  наиспособнейшего  к  отправлению  самых  трудных  и
сложных должностей, могли бы наделать больше зла и  беспорядков,  чем  самый
неспособный из неспособнейших. Берегитесь и  в  самих  сужденьях  своих  обо
всем! Не будьте похожи на тех святошей, которые желали бы  разом  уничтожить
все, что ни есть в свете, видя во всем одно бесовское. Их удел -  впадать  в
самые грубые ошибки. Нечто тому подобное  случилось  недавно  в  литературе.
Некоторые стали печатно объявлять, что Пушкин был деист,  а  не  христианин;
точно как будто бы они побывали в душе Пушкина, точно как  будто  бы  Пушкин
непременно обязан был в стихах своих говорить о высших догмах  христианских,
за которые и сам святитель  церкви  принимается  не  иначе,  как  с  великим
страхом, приготовя себя к тому глубочайшей святостью своей жизни. По-ихнему,
следовало бы все высшее в христианстве облекать в рифмы и  сделать  из  того
какие-то стихотворные игрушки.  Пушкин  слишком  разумно  поступал,  что  не
дерзал переносить в стихи того, чем еще  не  проникалась  вся  насквозь  его
душа, и предпочитал лучше остаться нечувствительной ступенью к  высшему  для
всех тех, которые слишком отдалились от Христа, чем оттолкнуть их  вовсе  от
христианства такими  же  бездушными  стихотворениями,  какие  пишутся  теми,
которые выставляют себя христианами. Я не могу даже понять, как могло прийти
в ум критику печатно, в виду всех, возводить на Пушкина такое обвиненье, что
сочинения  его  служат  к  развращению  света,  тогда  как   самой   цензуре
предписано, в случае если бы смысл какого  сочинения  не  был  вполне  ясен,
толковать его в прямую и выгодную для  автора  сторону,  а  не  в  кривую  и
вредящую  ему.  Если  это  постановлено  в  закон  цензуре,   безмолвной   и
безгласной, не имеющей даже возможности оговориться перед  публикою,  то  во
сколько раз больше должна это поставить себе в закон критика, которая  может
изъясниться и оговориться в малейшем  действии  своем.  Публично  выставлять
нехристианином человека и даже противником Христа, основываясь на  некоторых
несовершенствах его души и на том, что он увлекался светом  так  же,  как  и
всяк из нас им увлекался, - разве это христианское дело? Да и кто же из  нас
тогда христианин? Этак я могу обвинить самого критика в его  нехристианстве.
Я могу сказать, что христианин не возымеет такой уверенности  в  уме  своем,
чтобы решать такое темное дело, которое известно одному богу, зная,  что  ум
наш вполне проясняется и может обнимать со всех  сторон  предмет  только  от
святости нашей жизни, а жизнь его еще не так, может быть, свята.  Христианин
перед тем, чтобы обвинить кого-либо в таком уголовном  преступлении,  каково
есть непризнанье бога в том виде, в каком повелел признавать его  сам  божий
сын, сходивший на землю, задумается, потому что дело это страшное. Он скажет
и то: в поэзии многое есть еще тайна, да и вся поэзия есть тайна;  трудно  и
над простым человеком произнести суд свой; произнести же суд окончательный и
полный над поэтом может один тот, кто  заключил  в  себе  самом  поэтическое
существо и есть сам уже почти равный ему  поэт,  -  как  и  во  всяком  даже
простом мастерстве понемногу может  судить  всяк,  но  вполне  судить  может
только сам мастер того мастерства. Словом, христианин покажет  прежде  всего
смирение, свое первое знамя, по которому можно узнать,  что  он  христианин.
Христианин, наместо того чтобы говорить о  тех  местах  в  Пушкине,  которых
смысл еще темен и может быть истолкован на две стороны, станет  говорить,  о
том, что ясно, что было им произведено  в  лета  разумного  мужества,  а  не
увлекающейся юности. Он приведет его величественные  стихи  пастырю  церкви,
где Пушкин сам говорит о себе, что даже и в  те  годы,  когда  он  увлекался
суетой и прелестию света, его поражал даже один вид служителя Христова.

     Но и тогда струны лукавой
     Мгновенно звон я прерывал,
     Когда твой голос величавый
     Меня внезапно поражал.

     Я лил потоки слез нежданных,
     И ранам совести моей
     Твоих речей благоуханных
     Отраден чистый был елей.

     И ныне с высоты духовной
     Мне руку простираешь ты
     И силой кроткой и любовной
     Смиряешь буйные мечты.

     Твоим огнем душа палима
     Отвергла прах земных сует,
     И внемлет арфе серафима
     В священном ужасе поэт.

     Вот на какое  стихотворенье  Пушкина  укажет  критик-христианин!  Тогда
критика его получит смысл и сделает добро; она  еще  сильней  укрепит  самое
дело, показавши, как даже  и  тот  человек,  который  заключал  в  себе  все
разнородные  верованья  и  вопросы  своего  времени,  так   сбивчивые,   так
отдаляющие нас от Христа, как даже и тот  человек,  в  лучшие  и  светлейшие
минуты  своего  поэтического  ясновидения,  исповедал  выше   всего   высоту
христианскую. Но какой теперь  смысл  критики?  спрашиваю  я.  Какая  польза
смутить людей, поселивши в них сомнение и подозрение в Пушкине? Безделица  -
выставить наиумнейшего человека своего времени не  признающим  христианства!
Человека, на которого умственное  поколение  смотрит,  как  на  вождя  и  на
передового, сравнительно перед другими людьми! Хорошо еще,  что  критик  был
бесталантлив и не мог пустить в ход подобную ложь и что сам  Пушкин  оставил
тому опровержение в своих же  стихах;  но  будь  иначе  -что  другое,  кроме
безверья наместо веры, мог бы распространить  он?  Вот  что  можно  сделать,
будучи односторонним! Друг мой, храни вас  бог  от  односторонности:  с  нею
всюду человек произведет зло: в литературе, на службе,  в  семье,  в  свете,
словом - везде.  Односторонний  человек  самоуверен;  односторонний  человек
дерзок; односторонний  человек  всех  вооружит  против  себя.  Односторонний
человек ни в чем не может найти середины.  Односторонний  человек  не  может
быть истинным христианином: он может быть только фанатиком.  Односторонность
в мыслях показывает только то, что человек еще на дороге к христианству,  но
не достигнул его, потому что христианство  дает  уже  многосторонность  уму.
Словом, храни вас бог от односторонности! Глядите разумно на всякую  вещь  и
помните, что в ней могут быть две  совершенно  противуположные  стороны,  из
которых одна до времени вам не открыта. Театр и театр  -  две  разные  вещи,
равно как и восторг самой публики  бывает  двух  родов:  иное  дело  восторг
оттого, когда какая-нибудь балетная танцовщица подымет ногу повыше, и  опять
иное дело восторг оттого, когда могущественный  лицедей  потрясающим  словом
подымет выше все высокие чувства в человеке. Иное дело - слезы  оттого,  что
какой-нибудь заезжий певец расщекотит музыкальное  ухо  человека,  -  слезы,
которые, как я слышу, проливают теперь в Петербурге и немузыканты;  и  опять
иное дело -  слезы  оттого,  когда  живым  представленьем  высокого  подвига
человека  весь  насквозь  просвежается  зритель  и  по  выходе   из   театра
принимается с новой силою за долг свой, видя подвиг геройский в таковом  его
исполненье. Друг мой! мы  призваны  в  мир  не  затем,  чтобы  истреблять  и
разрушать, но, подобно самому богу, все направлять к добру, - даже и то, что
уже испортил человек и обратил во зло. Нет такого орудия в мире, которое  не
было бы предназначено на службу бога. Те же самые  трубы,  тимпаны,  лиры  и
кимвалы, которыми славили язычники идолов своих, по одержании над ними царем
Давидом победы, обратились на  восхваленье  истинного  бога,  и  еще  больше
обрадовался весь израиль, услышав хвалу ему на тех инструментах, на  которых
она дотоле не раздавалась.
     1845