Гоголь Николай Васильевич

Гоголь Николай Васильевич

собрание сочинений Gatchina3000.ru



В начало




Смотрите farforts.ru старинные фарфоровые статуэтки.

 

Николай Гоголь

Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая

Страшная месть



I
     Шумит,  гремит  конец  Киева:  есаул  Горобець   празднует
свадьбу  своего  сына.  Наехало много людей к есаулу в гости. В
старину любили хорошенько поесть, еще лучше  любили  попить,  а
еще  лучше  любили повеселиться. Приехал на гнедом коне своем и
запорожец Микитка прямо с разгульной попойки с  Перешляя  поля,
где  поил  он  семь  дней  и  семь  ночей королевских шляхтичей
красным  вином.  Приехал  и  названый   брат   есаула,   Данило
Бурульбаш,  с  другого берега Днепра, где, промеж двумя горами,
был его хутор, с молодою женою Катериною  и  с  годовым  сыном.
Дивилися  гости белому лицу пани Катерины, черным, как немецкий
бархат,  бровям,  нарядной  сукне  и  исподнице   из   голубого
полутабенеку,  сапогам  с  серебряными подковами; но еще больше
дивились тому, что не приехал вместе с нею старый  отец.  Всего
только  год жил он на Заднепровье, а двадцать один пропадал без
вести и воротился к дочке своей, когда уже  та  вышла  замуж  и
родила  сына. Он, верно, много нарассказал бы дивного. Да как и
не рассказать, бывши так долго в чужой земле! Там все не так: и
люди не те, и церквей Христовых нет... Но он не приехал.
     Гостям поднесли варенуху с изюмом и сливами и  на  немалом
блюде  коровай.  Музыканты  принялись за исподку его, спеченную
вместе с деньгами, и, на время притихнув, положили  возле  себя
цимбалы,  скрыпки  и  бубны.  Между  тем  молодицы  и  дивчата,
утершись шитыми платками, выступали снова  из  рядов  своих;  а
парубки,  схватившись в боки, гордо озираясь на стороны, готовы
были понестись им навстречу, --  как  старый  есаул  вынес  две
иконы  благословить молодых. Те иконы достались ему от честного
схимника, старца Варфоломея. Не богата на них утварь, не  горит
ни  серебро,  ни  золото,  но  никакая нечистая сила не посмеет
прикоснуться к тому, у кого они в доме. Приподняв иконы  вверх,
есаул   готовился   сказать   короткую   молитву...  как  вдруг
закричали, перепугавшись, игравшие на земле дети;  а  вслед  за
ними  попятился  народ, и все показывали со страхом пальцами на
стоявшего посреди их козака. Кто он таков -- никто не знал.  Но
уже  он  протанцевал  на  славу  козачка  и уже успел насмешить
обступившую его толпу. Когда же есаул поднял иконы,  вдруг  все
лицо  его  переменилось:  нос  вырос  и  наклонился на сторону,
вместо карих, запрыгали зеленые очи, губы засинели,  подбородок
задрожал  и  заострился, как копье, изо рта выбежал клык, из-за
головы поднялся горб, и стал козак -- старик.
     -- Это он! это он! -- кричали в  толпе,  тесно  прижимаясь
друг к другу.
     --  Колдун  показался  снова! -- кричали матери, хватая на
руки детей своих.
     Величаво и сановито выступил вперед есаул и сказал громким
голосом, выставив против него иконы:
     -- Пропади, образ сатаны, тут тебе нет места! --
     И, зашипев и щелкнув,  как  волк,  зубами,  пропал  чудный
старик.
     Пошли,  пошли и зашумели, как море в непогоду,толки и речи
между народом.
     -- Что это за колдун? -- спрашивали  молодые  и  небывалые
люди.
     -- Беда будет! -- говорили старые, крутя головами.
     И   везде,   по  всему  широкому  подворью  есаула,  стали
собираться в кучки и слушать истории про  чудного  колдуна.  Но
все почти говорили разно, и наверно никто не мог рассказать про
него.
     На  двор  выкатили  бочку  меду  и не мало поставили ведер
грецкого  вина.  Все  повеселело  снова.   Музыканты   грянули;
дивчата,  молодицы, лихое козачество в ярких жупанах понеслись.
Девяностолетнее и столетнее старье, подгуляв, пустилось и  себе
приплясывать,  поминая  недаром  пропавшие  годы.  Пировали  до
поздней ночи, и шоровали так, как теперь уже не  пируют.  Стали
гости  расходиться,  но  мало  побрело восвояси: много осталось
ночевать у есаула на широком дворе;  а  еще  больше  козачества
заснуло  само,  непрошеное,  под  лавками, на полу, возле коня,
близ хлева; где пошатнулась с  хмеля  козацкая  голова,  там  и
лежит и храпит на весь Киев.

II
     Тихо  светит по всему миру: то месяц показался из-за горы.
Будто дамасскою дорого'ю и белою, как снег,  кисеею  покрыл  он
гористый берег Днепра, и тень ушла еще далее в чащу сосен.
     Посереди Днепра плыл дуб. Сидят впереди два хлопца; черные
козацкие  шапки  набекрень,  и под веслами, как будто от огнива
огонь, летят брызги во все стороны.
     Отчего не поют козаки? Не говорят ни о том, как уже  ходят
по  Украйне ксендзы и перекрещивают козацкий народ в католиков;
ни о том, как два дни билась при Соленом  озере  орда.  Как  им
петь,  как говорить про лихие дела: пан их Данило призадумался,
и рукав кармазинного жупана опустился из дуба и  черпает  воду;
пани  их  Катерина тихо колышет дитя и не сводит с него очей, а
на незастланную полотном нарядную  сукню  серою  пылью  валится
вода.
     Любо глянуть с середины Днепра на высокие горы, на широкие
луга,  на  зеленые леса! Горы те -- не горы: подошвы у них нет,
внизу их как и вверху, острая вершина, и под ними  и  над  ними
высокое небо. Те леса, что стоят на холмах, не леса: то волосы,
поросшие на косматой голове лесного деда. Под нею в воде моется
борода,  и  под бородою и над волосами высокое небо. Те луга --
не луга: то  зеленый  пояс,  перепоясавший  посередине  круглое
небо,  и  в  верхней половине и в нижней половине прогуливается
месяц.
     Не глядит пан Данило по сторонам,  глядит  он  на  молодую
жену свою.
     --  Что, моя молодая жена, моя золотая Катерина, вдалася в
печаль?
     -- Я не в печаль вдалася, пан мой Данило!  Меня  устрашили
чудные  рассказы  про  колдуна.  Говорят,  что он родился таким
страшным... и никто из детей сызмала не  хотел  играть  с  ним.
Слушай,  пан  Данило,  как  страшно  говорят: что будто ему все
чудилось, что все смеются над ним.  Встретится  ли  под  темный
вечер  с каким-нибудь человеком, и ему тотчас показывалось, что
он открывает рот и выскаливает зубы. И на другой день  находили
мертвым  того  человека.  Мне  чудно, мне страшно было, когда я
слушала эти рассказы, -- говорила Катерина,  вынимая  платок  и
вытирая им лицо спавшего на руках дитяти. На платке были вышиты
ею красным шелком листья и ягоды.
     Пан  Данило ни слова и стал поглядывать на темную сторону,
где далеко из-за леса чернел земляной вал, из-за вала подымался
старый замок. Над бровями разом вырезались три  морщины;  левая
рука гладила молодецкие усы.
     --  Не  так еще страшно, что колдун, -- говорил он, -- как
страшно то, что он недобрый гость.  Что  ему  за  блажь  пришла
притащиться  сюда?  Я  слышал,  что хотят ляхи строить какую-то
крепость, чтобы перерезать нам дорогу к запорожцам.  Пусть  это
правда...  Я разметаю чертовское гнездо, если только пронесется
слух, что у него какой-нибудь притон. Я сожгу старого  колдуна,
так  что и воронам нечего будет расклевать. Однако ж, думаю, он
не без золота и всякого добра. Вот где живет этот дьявол!  Если
у  него водится золото... Мы сейчас будем плыть мимо крестов --
это кладбище! тут гниют его нечистые  деды.  Говорят,  они  все
готовы   были   себя  продать  за  денежку  сатане  с  душою  и
ободранными жупанами. Если ж  у  него  точно  есть  золото,  то
мешкать нечего теперь: не всегда на войне можно добыть...
     --  Знаю,  что  затеваешь ты. Ничего не предвещает доброго
мне встреча с ним. Но ты так тяжело дышишь, так сурово глядишь,
очи твои так угрюмо надвинулись бровями!..
     -- Молчи, баба! -- с сердцем сказал Данило. -- С вами  кто
свяжется,  сам  станет бабой. Хлопец, дай мне огня в люльку! --
Тут оборотился он к одному из гребцов, который, выколотивши  из
своей  люльки  горячую  золу,  стал  перекладывать  ее в люльку
своего пана. -- Пугает меня колдуном! -- продолжал пан  Данило.
--  Козак,  слава богу, ни чертей, ни ксендзов не боится. Много
было бы проку, если бы мы  стали  слушаться  жен.  Не  так  ли,
хлопцы? наша жена -- люлька да острая сабля!
     Катерина  замолчала,  потупивши очи в сонную воду; а ветер
дергал воду рябью, и весь Днепр серебрился, как  волчья  шерсть
середи ночи.
     Дуб  повернул и стал держаться лесистого берега. На берегу
виднелось кладбище: ветхие кресты толпились в кучку. Ни  калина
не растет меж ними, ни трава не зеленеет, только месяц греет их
с небесной вышины.
     --  Слышите ли, хлопцы, крики? Кто-то зовет нас на помощь!
-- сказал пан Данило, оборотясь к гребцам своим.
     -- Мы слышим крики, и кажется, с  той  стороны,  --  разом
сказали хлопцы, указывая на кладбище.
     Но все стихло. Лодка поворотила и стала огибать выдавшийся
берег.  Вдруг  гребцы  опустили  весла и недвижно уставили очи.
Остановился и пан Данило: страх и холод прорезался  в  козацкие
жилы.
     Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший
мертвец. Борода до пояса; на пальцах когти длинные, еще длиннее
самих  пальцев. Тихо поднял он руки вверх. Лицо все задрожало у
него и покривилось. Страшную муку,  видно,  терпел  он.  "Душно
мне! душно!" -- простонал он диким, нечеловечьим голосом. Голос
его, будто нож, царапал сердце, и мертвец вдруг ушел под землю.
Зашатался  другой  крест,  и опять вышел мертвец, еще страшнее,
еще выше прежнего; весь зарос, борода по колена и  еще  длиннее
костяные  когти.  Еще  диче закричал он: "Душно мне!" -- и ушел
под землю. Пошатнулся третий крест,  поднялся  третий  мертвец.
Казалось, одни только кости поднялись высоко над землею. Борода
по  самые  пяты;  пальцы  с длинными когтями вонзились в землю.
Страшно протянул он руки вверх, как будто хотел достать месяца,
и закричал так, как будто кто-нибудь  стал  пилить  его  желтые
кости...
     Дитя,   спавшее   на   руках   у  Катерины,  вскрикнуло  и
пробудилось. Сама пани  вскрикнула.  Гребцы  пороняли  шапки  в
Днепр. Сам пан вздрогнул.
     Все  вдруг  пропало,  как  будто не бывало; однако ж долго
хлопцы не брались за весла.
     Заботливо поглядел Бурульбаш на молодую  жену,  которая  в
испуге  качала  на  руках  кричавшее дитя, прижал ее к сердцу и
поцеловал в лоб.
     -- Не пугайся, Катерина! Гляди: ничего нет! -- говорил он,
указывая по сторонам. --  Это  колдун  хочет  устрашить  людей,
чтобы  никто  не  добрался  до нечистого гнезда его. Баб только
одних он напугает этим! дай сюда на руки мне сына! --  При  сем
слове  поднял пан Данило своего сына вверх и поднес к губам. --
Что, Иван, ты  не  боишься  колдунов?  "Нет,  говори,  тятя,  я
козак".  Полно  же,  перестань  плакать! домой приедем! Приедем
домой -- мать накормит кашей,  положит  тебя  спать  в  люльку,
запоет:


     Люли, люли, люли!
     Люли, сынку, люли!
     Да вырастай, вырастай в забаву!
     Козачеству на славу,
     Вороженькам в расправу!

     Слушай, Катерина, мне кажется, что отец твой не хочет жить
в ладу  с нами. Приехал угрюмый, суровый, как будто сердится...
Ну, недоволен, зачем и приезжать. Не хотел выпить  за  козацкую
волю!  не  покачал  на  руках  дитяти!  Сперва было я ему хотел
поверить все, что лежит на сердце, да не берет что-то,  и  речь
заикнулась.  Нет,  у  него не козацкое сердце! Козацкие сердца,
когда встретятся где, как  не  выбьются  из  груди  друг  другу
навстречу!  Что, мои любые хлопцы, скоро берег? Ну, шапки я вам
дам новые. Тебе, Стецько, дам выложенную бархатом и золотом.  Я
ее  снял  вместе с головою у татарина. Весь его снаряд достался
мне; одну только его душу я выпустил на волю.  Ну,  причаливай!
Вот,  Иван,  мы  и  приехали,  а  ты  все  плачешь! Возьми его,
Катерина!
     Все вышли. Из-за горы  показалась  соломенная  кровля:  то
дедовские  хоромы  пана  Данила.  За ними еще гора, а там уже и
поле, а там хоть сто верст пройди, не сыщешь ни одного козака.

III
     Хутор пана Данила между  двумя  горами,  в  узкой  долине,
сбегающей  к Днепру. Невысокие у него хоромы: хата на вид как и
у  простых  козаков,  и  в  ней  одна  светлица;  но  есть  где
поместиться  там  и  ему,  и  жене его, и старой прислужнице, и
десяти отборным  молодцам.  Вокруг  стен  вверху  идут  дубовые
полки.  Густо  на них стоят миски, горшки для трапезы. Есть меж
ними  и  кубки  серебряные,  и  чарки,  оправленные  в  золото,
дарственные  и  добытые  на  войне. Ниже висят дорогие мушкеты,
сабли, пищали, копья. Волею и неволею  перешли  они  от  татар,
турок  и  ляхов;  немало  зато  и  вызубрены. Глядя на них, пан
Данило как  будто  по  значкам  припоминал  свои  схватки.  Под
стеною,  внизу,  дубовые  гладкие  вытесанные лавки. Возле них,
перед  лежанкою,  висит  на  веревках,   продетых   в   кольцо,
привинченное  к  потолку,  люлька.  Во всей светлице пол гладко
убитый и смазанный глиною. На лавках спит с женою  пан  Данило.
На  лежанке старая прислужница. В люльке тешится и убаюкивается
малое дитя. На полу покотом ночуют  молодцы.  Но  козаку  лучше
спать  на  гладкой  земле при вольном небе; ему не пуховик и не
перина нужна; он мостит себе под голову свежее  сено  и  вольно
протягивается  на  траве.  Ему весело, проснувшись середи ночи,
взглянуть на высокое, засеянное звездами небо и  вздрогнуть  от
ночного   холода,   принесшего   свежесть  козацким  косточкам.
Потягиваясь и  бормоча  сквозь  сон,  закуривает  он  люльку  и
закутывается крепче в теплый кожух.
     Не  рано  проснулся  Бурульбаш после вчерашнего веселья и,
проснувшись, сел в углу на  лавке  и  начал  наточивать  новую,
вымененную  им,  турецкую  саблю;  а  пани  Катерина  принялась
вышивать золотом шелковый рушник. Вдруг вошел  Катеринин  отец,
рассержен,  нахмурен,  с заморскою люлькою в зубах, приступил к
дочке и сурово стал выспрашивать ее: что за причина  тому,  что
так поздно воротилась она домой.
     -- Про эти дела, тесть, не ее, а меня спрашивать! Не жена,
а муж  отвечает.  У  нас  уже  так  водится,  не погневайся! --
говорил Данило, не оставляя  своего  дела.  --  Может,  в  иных
неверных землях этого не бывает -- я не знаю.
     Краска   выступила  на  суровом  лице  тестя  и  очи  дико
блеснули.
     -- Кому ж, как не  отцу,  смотреть  за  своею  дочкой!  --
бормотал  он про себя. -- Ну, я тебя спрашиваю: где таскался до
поздней ночи?
     -- А вот это дело, дорогой тесть! На это я тебе скажу, что
я давно уже вышел из тех,  которых  бабы  пеленают.  Знаю,  как
сидеть  на  коне.  Умею  держать  в  руках  и саблю острую. Еще
кое-что умею... Умею никому и  ответа  не  давать  в  том,  что
делаю.
     --   Я  вижу,  Данило,  я  знаю,  ты  желаешь  ссоры!  Кто
скрывается, у того, верно, на уме недоброе дело.
     -- Думай себе что хочешь, -- сказал Данило, -- думаю  и  я
себе. Слава богу, ни в одном еще бесчестном деле не был; всегда
стоял  за  веру  православную  и  отчизну,  -- не так, как иные
бродяги таскаются бог  знает  где,  когда  православные  бьются
насмерть,  а  после  нагрянут убирать не ими засеянное жито. На
униатов даже не похожи: не заглянут в божию церковь.  Таких  бы
нужно допросить порядком, где они таскаются.
     -- Э, козак! знаешь ли ты... я плохо стреляю: всего за сто
сажен  пуля  моя  пронизывает сердце. Я и рублюсь незавидно: от
человека остаются куски мельче круп, из которых варят кашу.
     -- Я готов, --  сказал  пан  Данило,  бойко  перекрестивши
воздух саблею, как будто знал, на что ее выточил.
     --  Данило! -- закричала громко Катерина, ухвативши его за
руку и повиснув на ней. -- Вспомни, безумный, погляди, на  кого
ты  подымаешь  руку!  Батько,  твои волосы белы, как снег, а ты
разгорелся, как неразумный хлопец!
     -- Жена! -- крикнул грозно пан Данило, -- ты знаешь, я  не
люблю этого. Ведай свое бабье дело!
     Сабли  страшно  звукнули; железо рубило железо, и искрами,
будто пылью, обсыпали себя козаки. С  плачем  ушла  Катерина  в
особую  светлицу,  кинулась  в  постель и закрыла уши, чтобы не
слышать сабельных ударов. Но не так худо бились  козаки,  чтобы
можно  было заглушить их удары. Сердце ее хотело разорваться на
части. По всему ее телу слыхала она, как проходили звуки:  тук,
тук.  "Нет,  не  вытерплю, не вытерплю... Может, уже алая кровь
бьет ключом из белого тела. Может, теперь изнемогает мой милый;
а я лежу здесь!" И вся бледная,  едва  переводя  дух,  вошла  в
хату.
     Ровно  и  страшно  бились  казаки.  Ни  тот,  ни другой не
одолевает. Вот наступает Катеринин отец -- подается пан Данило.
Наступает пан Данило -- подается суровый отец, и опять наравне.
Кипят. Размахнулись... ух! сабли звенят... и, гремя, отлетели в
сторону клинки.
     -- Благодарю тебя, боже! -- сказала Катерина и  вскрикнула
снова,  когда увидела, что козаки взялись за мушкеты. Поправили
кремни, взвели курки.
     Выстрелил пан Данило -- не  попал.  Нацелился  отец...  Он
стар;  он  видит  не так зорко, как молодой, однако ж не дрожит
его рука. Выстрел загремел... Пошатнулся пан Данило. Алая кровь
выкрасила левый рукав козацкого жупана.
     -- Нет! -- закричал он, -- я не продам так дешево себя. Не
левая рука, а правая атаман. Висит у  меня  на  стене  турецкий
пистолет;  еще ни разу во всю жизнь не изменял он мне. Слезай с
стены, старый товарищ! покажи другу услугу! -- Данило  протянул
руку.
     --  Данило! -- закричала в отчаянии, схвативши его за руки
и бросившись ему в ноги, Катерина. -- Не за себя молю. Мне один
конец: та недостойная жена, которая живет  после  своего  мужа;
Днепр,  холодный Днепр будет мне могилою... Но погляди на сына,
Данило,  погляди  на  сына!  Кто  пригреет  бедное  дитя?   Кто
приголубит  его?  Кто выучит его летать на вороном коне, биться
за волю и веру, пить и гулять по-козацки?  Пропадай,  сын  мой,
пропадай!  Тебя  не  хочет  знать  отец  твой!  Гляди,  как  он
отворачивает лицо свое. О! я теперь знаю тебя! ты зверь,  а  не
человек! у тебя волчье сердце, а душа лукавой гадины. Я думала,
что  у  тебя  капля  жалости  есть,  что  в твоем каменном теле
человечье чувство горит. Безумно  же  я  обманулась.  Тебе  это
радость  принесет.  Твои  кости  станут  танцевать  в  гробе  с
веселья, когда услышат, как нечестивые звери ляхи кинут в пламя
твоего сына, когда сын твой будет кричать под ножами и окропом.
О, я знаю тебя! Ты рад бы из гроба встать  и  раздувать  шапкою
огонь, взвихрившийся под ним!
     --  Постой,  Катерина!  ступай,  мой  ненаглядный  Иван, я
поцелую тебя! Нет, дитя мое, никто не тронет волоска твоего. Ты
вырастешь на славу отчизны; как вихорь будешь ты  летать  перед
козаками,  с  бархатною  шапочкою  на голове, с острою саблею в
руке. Дай, отец, руку! Забудем бывшее между  нами.  Что  сделал
перед  тобою  неправого  -- винюсь. Что же ты не даешь руки? --
говорил Данило отцу Катерины, который стоял на одном месте,  не
выражая на лице своем ни гнева, ни примирения.
     --  Отец! -- вскричала Катерина, обняв и поцеловав его. --
Не будь неумолим, прости Данила: он не огорчит больше тебя!
     -- Для тебя только,  моя  дочь,  прощаю!  --  отвечал  он,
поцеловав   ее   и  блеснув  странно  очами.  Катерина  немного
вздрогнула: чуден показался ей  и  поцелуй,  и  странный  блеск
очей.  Она облокотилась на стол, на котором перевязывал раненую
свою руку пан Данило, передумывая, что  худо  и  не  по-козацки
сделал, просивши прощения, не будучи ни в чем виноват.

IV
     Блеснул  день,  но  не  солнечный: небо хмурилось и тонкий
дождь сеялся на поля, на леса,  на  широкий  Днепр.  Проснулась
пани  Катерина, но не радостна: очи заплаканы, и вся она смутна
и неспокойна.
     -- Муж мой милый, муж дорогой, чудный мне сон снился!
     -- Какой сон, моя любая пани Катерина?
     -- Снилось мне, чудно, право, и так живо, будто наяву,  --
снилось  мне,  что  отец  мой  есть тот самый урод, которого мы
видали у есаула. Но прошу тебя, не верь сну. Таких глупостей не
привидится! Будто я стояла перед ним, дрожала вся,  боялась,  и
от  каждого  слова его стонали мои жилы. Если бы ты слышал, что
он говорил...
     -- Что же он говорил, моя золотая Катерина?
     -- Говорил: "Ты посмотри на меня, Катерина, я хорош!  Люди
напрасно  говорят,  что  я  дурен.  Я  буду тебе славным мужем.
Посмотри, как  я  поглядываю  очами!"  Тут  навел  он  на  меня
огненные очи, я вскрикнула и пробудилась.
     --  Да,  сны  много говорят правды. Однако ж знаешь ли ты,
что за горою не так спокойно? Чуть ли не ляхи стали выглядывать
снова. Мне Горобець прислал сказать, чтобы я не спал.  Напрасно
только  он  заботится;  я  и без того не сплю. Хлопцы мои в эту
ночь срубили двенадцать  засеков.  Посполитство  будем  угощать
свинцовыми сливами, а шляхтичи потанцуют и от батогов.
     -- А отец знает об этом?
     --  Сидит  у меня на шее твой отец! я до сих пор разгадать
его не могу. Много, верно, он грехов наделал в чужой земле. Что
ж, в самом деле, за причина: живет около месяца и хоть  бы  раз
развеселился,   как  добрый  козак!  Не  захотел  выпить  меду!
слышишь, Катерина, не захотел меду выпить, который я вытрусил у
крестовских жидов. Эй, хлопец!-- крикнул пан Данило.  --  Беги,
малый,  в  погреб  да  принеси жидовского меду! Горелки даже не
пьет! экая пропасть! Мне кажется, пани Катерина,  что  он  и  в
господа Христа не верует. А? как тебе кажется?
     -- Бог знает что говоришь ты, пан Данило!
     --  Чудно,  пани!  --  продолжал Данило, принимая глиняную
кружку от козака, -- поганые католики даже падки до водки; одни
только турки не  пьют.  Что,  Стецько,  много  хлебнул  меду  в
подвале?
     -- Попробовал только, пан!
     --  Лжешь, собачий сын! вишь, как мухи напали на усы! Я по
глазам вижу, что хватил с полведра. Эх, козаки!  что  за  лихой
народ!  все  готов  товарищу,  а  хмельное высушит сам. Я, пани
Катерина, что-то давно уже был пьян. А?
     -- Вот давно! а в прошедший...
     -- Не бойся, не бойся, больше кружки не  выпью!  А  вот  и
турецкий  игумен  влазит в дверь! -- проговорил он сквозь зубы,
увидя нагнувшегося, чтоб войти в дверь, тестя.
     -- А что ж это, моя дочь! -- сказал отец, снимая с  головы
шапку  и  поправив  пояс,  на  котором  висела  сабля с чудными
каменьями, -- солнце уже высоко, а у тебя обед не готов.
     -- Готов обед, пан отец, сейчас поставим! Вынимай горшок с
галушками!  --  сказала  пани  Катерина   старой   прислужнице,
обтиравшей  деревянную посуду. -- Постой, лучше я сама выну, --
продолжала Катерина, -- а ты позови хлопцев.
     Все сели на полу в кружок:  против  покута  пан  отец,  по
левую  руку  пан  Данило, по правую руку пани Катерина и десять
наивернейших молодцов в синих и желтых жупанах.
     -- Не люблю я этих галушек! -- сказал  пан  отец,  немного
поевши и положивши ложку, -- никакого вкуса нет!
     "Знаю,  что  тебе  лучше  жидовская лапша", -- подумал про
себя Данило.
     --  Отчего  же,  тесть,  --  продолжал  он  вслух,  --  ты
говоришь,  что  вкуса нет в галушках? Худо сделаны, что ли? Моя
Катерина так делает галушки, что  и  гетьману  редко  достается
есть  такие.  А  брезгать ими нечего. Это христианское кушанье!
Все святые люди и угодники божии едали галушки.
     Ни слова отец; замолчал и пан Данило.
     Подали жареного кабана с капустою и сливами.
     -- Я не люблю свинины! -- сказал Катеринин отец,  выгребая
ложкою капусту.
     --  Для  чего  же  не любить свинины? -- сказал Данило. --
Одни турки и жиды не едят свинины.
     Еще суровее нахмурился отец.
     Только одну лемишку с молоком и ел старый отец  и  потянул
вместо водки из фляжки, бывшей у него в пазухе, какую-то черную
воду.
     Пообедавши,  заснул  Данило  молодецким  сном  и проснулся
только около вечера. Сел и стал писать листы в козацкое войско;
а пани Катерина начала качать ногою люльку,  сидя  на  лежанке.
Сидит  пан  Данило,  глядит левым глазом на писание, а правым в
окошко. А из окошка далеко блестят горы  и  Днепр.  За  Днепром
синеют  леса.  Мелькает сверху прояснившееся ночное небо. Но не
далеким небом и не синим лесом любуется пан Данило:  глядит  он
на   выдавшийся  мыс,  на  котором  чернел  старый  замок.  Ему
почудилось, будто блеснуло в замке огнем  узенькое  окошко.  Но
все  тихо. Это, верно, показалось ему. Слышно только, как глухо
шумит внизу Днепр и с трех сторон,  один  за  другим,  отдаются
удары  мгновенно  пробудившихся  волн.  Он  не бунтует. Он, как
старик, ворчит и ропщет; ему  все  не  мило;  все  переменилось
около  него;  тихо  враждует  он с прибережными горами, лесами,
лугами и несет на них жалобу в Черное море.
     Вот по широкому Днепру зачернела лодка, и  в  замке  снова
как  будто  блеснуло  что-то.  Потихоньку  свистнул  Данило,  и
выбежал на свист верный хлопец.
     -- Бери, Стецько, с собою скорее острую саблю да  винтовку
да ступай за мною!
     -- Ты идешь? -- спросила пани Катерина.
     --  Иду,  жена.  Нужно  обсмотреть  все  места,  все  ли в
порядке.
     -- Мне, однако ж, страшно оставаться одной. Меня сон так и
клонит. Что, если мне приснится то же самое? я даже не уверена,
точно ли то сон был, -- так это происходило живо.
     -- С тобою старуха остается; а в сенях  и  на  дворе  спят
козаки!
     --  Старуха спит уже, а козакам что-то не верится. Слушай,
пан Данило, замкни меня в комнате, а ключ возьми с  собою.  Мне
тогда не так будет страшно; а козаки пусть лягут перед дверями.
     --  Пусть  будет  так!  --  сказал  Данило,  стирая пыль с
винтовки и сыпля на полку порох.
     Верный Стецько уже стоял одетый во  всей  козацкой  сбруе.
Данило  надел  смушевую шапку, закрыл окошко, задвинул засовами
дверь, замкнул и вышел потихоньку  из  двора,  промеж  спавшими
своими козаками, в горы.
     Небо   почти  все  прочистилось.  Свежий  ветер  чуть-чуть
навевал с Днепра. Если бы не слышно было издали стенания чайки,
то  все  бы  казалось  онемевшим.  Но  вот  почудился  шорох...
Бурульбаш   с   верным  слугою  тихо  спрятался  за  терновник,
прикрывавший срубленный засек. Кто-то в красном жупане, с двумя
пистолетами, с саблею при боку, спускался с горы.
     -- Это тесть! -- проговорил пан  Данило,  разглядывая  его
из-за  куста.  -- Зачем и куда ему идти в эту пору? Стецько! не
зевай, смотри в оба глаза, куда возьмет  дорогу  пан  отец.  --
Человек  в  красном  жупане  сошел на самый берег и поворотил к
выдавшемуся мысу. -- А! вот куда! -- сказал пан Данило. -- Что,
Стецько, ведь он как раз потащился к колдуну в дупло.
     -- Да, верно, не в другое место, пан Данило! иначе  мы  бы
видели его на другой стороне. Но он пропал около замка.
     --  Постой  же,  вылезем,  а  потом  пойдем по следам. Тут
чтонибудь да кроется. Нет, Катерина, я говорил тебе,  что  отец
твой недобрый человек; не так он и делал все, как православный.
     Уже мелькнули пан Данило и его верный хлопец на выдавшемся
берегу.  Вот  уже  их  и  не видно. Непробудный лес, окружавший
замок, спрятал их. Верхнее окошко тихо засветилось. Внизу стоят
козаки и думают, как бы влезть  им.  Ни  ворот,  ни  дверей  не
видно.  Со  двора,  верно,  есть ход; но как войти туда? Издали
слышно, как гремят цепи и бегают собаки.
     -- Что я думаю долго! -- сказал пан  Данило,  увидя  перед
окном  высокий дуб. -- Стой тут, малый! я полезу на дуб; с него
прямо можно глядеть в окошко.
     Тут снял он с  себя  пояс,  бросил  вниз  саблю,  чтоб  не
звенела,  и,  ухватясь за ветви, поднялся вверх. Окошко все еще
светилось. Присевши на сук, возле самого окна уцепился он рукою
за дерево и глядит: в комнате и свечи нет, а светит. По  стенам
чудпые знаки. Висит оружие, но все странное: такого не носят ни
турки,  ни  крымцы,  ни  ляхи,  ни  христиане, ни славный народ
шведский. Под потолком взад и вперед мелькают нетопыри, и  тень
от   них  мелькает  по  стенам,  по  дверям,  по  помосту.  Вот
отворилась без скрыпа дверь. Входит кто-то в красном  жупане  и
прямо  к столу, накрытому белою скатертью. "Это он, это тесть!"
Пан Данило опустился немного ниже и прижался крепче к дереву.
     Но ему некогда глядеть, смотрит ли кто в окошко  или  нет.
Он  пришел  пасмурен, не в духе, сдернул со стола скатерть -- и
вдруг по всей комнате  тихо  разлился  прозрачно-голубой  свет.
Только    не   смешавшиеся   волны   прежнего   бледно-золотого
переливались, ныряли, словно в голубом море, и тянулись слоями,
будто на мраморе. Тут поставил он на стон горшок и начал кидать
в него какие-то травы.
     Пан Данило стал вглядываться  и  не  заметил  уже  на  нем
красного   жупана;   вместо  того  показались  на  нем  широкие
шаровары, какие носят турки; за  поясом  пистолеты;  на  голове
какая-то  чудная шапка, исписанная вся не русскою и не польскою
грамотшю. Глянул в лицо  --  и  лицо  стало  переменяться:  нос
вытянулся и повиснул над губами; рот в минуту раздался до ушей;
зуб  выглянул изо рта, нагнулся на сторону, -- и стал перед ним
тот самый  колдун,  который  показался  на  свадьбе  у  есаула.
"Правдив сон твой, Катерина!" -- подумал Бурульбаш.
     Колдун   стал  прохаживаться  вокруг  стола,  знаки  стали
быстрее переменяться на стене, а нетопыри залетали сильнее вниз
и вверх, взад и вперед. Голубой свет становился  реже,  реже  и
совсем  как  будто  потухнул.  И светлица осветилась уже тонким
розовым светом. Казалось, с тихим звоном разливался чудный свет
по всем углам, и вдруг пропал, и стала  тьма.  Слышался  только
шум,  будто  ветер  в  тихий  час  вечера наигрывал, кружась по
водному зеркалу, нагибая еще ниже  в  воду  серебряные  ивы.  И
чудится  пану  Даниле,  что  в  светлице  блестит  месяц, ходят
звезды, неясно  мелькает  темно-синее  небо,  и  холод  ночного
воздуха  пахнул  даже ему в лицо. И чудится пану Даниле (тут он
стал щупать себя за усы,  не  спит  ли),  что  уже  не  небо  в
светлице,  а  его  собственная  опочивальня: висят на стене его
татарские  и  турецкие  сабли;  около  стен  полки,  на  полках
домашняя посуда и утварь; на столе хлеб и соль; висит люлька...
но  вместо  образов выглядывают страшные лица; на лежанке... но
сгустившийся туман покрыл все, и стало опять темно. И  опять  с
чудным  звоном  осветилась вся светлица розовым светом, и опять
стоит колдун неподвижно  в  чудной  чалме  своей.  Звуки  стали
сильнее  и  гуще, тонкий розовый свет становился ярче, и что-то
белое, как будто облако, веяло посреди  хаты;  и  чудится  пану
Даниле,  что  облако то не облако, что то стоит женщина; только
из чего она: из воздуха, что ли, выткана? Отчего же она стоит и
земли не трогает, и  не  опершись  ни  на  что,  и  сквозь  нее
просвечивает  розовый  свет, и мелькают на стене знаки? Вот она
как-то пошевелила прозрачною головою своею:  тихо  светятся  ее
бледно-голубые  очи; волосы вьются и падают по плечам ее, будто
светло-серый   туман;   губы   бледно   алеют,   будто   сквозь
бело-прозрачное  утреннее  небо льется едва приметный алый свет
зари; брови слабо темнеют... Ах! это Катерина! Тут почувствовал
Данило, что члены у него оковались;  он  силился  говорить,  но
губы шевелились без звука.
     Неподвижно стоял колдун на своем месте.
     --  Где  ты  была?  --  спросил  он,  и стоявшая перед ним
затрепетала.
     -- О! зачем ты меня вызвал? -- тихо простонала она. -- Мне
было так радостно. Я была в том самом  месте,  где  родилась  и
прожила  пятнадцать  лет. О, как хорошо там! Как зелен и душист
тот луг, где я играла в детстве: и полевые цветочки  те  же,  и
хата  наша, и огород! О, как обняла меня добрая мать моя! Какая
любовь у ней в очах! Она приголубливала меня, целовала в уста и
щеки, расчесывала частым гребнем мою русую косу...
     Отец! -- тут она вперила в колдуна бледные очи,  --  зачем
ты зарезал мать мою?
     Грозно колдун погрозил пальцем.
     --  Разве  я  тебя просил говорить про это? -- И воздушная
красавица задрожала. -- Где теперь пани твоя?
     -- Пани моя, Катерина, теперь заснула, а я и  обрадовалась
тому,  вспорхнула  и полетела. Мне давно хотелось увидеть мать.
Мне вдруг сделалось пятнадцать лет.  Я  вся  стала  легка,  как
птица. Зачем ты меня вызвал?
     -- Ты помнишь все то, что я говорил тебе вчера? -- спросил
колдун так тихо, что едва можно было расслушать.
     --  Помню,  помнюо;  но  чего  бы  не дала я, чтобы только
забыть это! Бедная Катерина! Она многого не знает из того,  что
знает душа ее.
     "Это  Катеринина  душа", -- подумал пан Данило; но все еще
не смел пошевелиться.
     --  Покайся,  отец!  Не  страшно  ли,  что  после  каждого
убийства твоего мертвецы поднимаются из могил?
     --  Ты  опять  за  старое!  -- грозно прервал колдун. -- Я
поставлю на своем, я заставлю тебя сделать,  что  мне  хочется.
Катерина полюбит меня!..
     --  О,  ты  чудовище, а не отец мой! -- простонала она. --
Нет, не будет  по-твоему!  Правда,  ты  взял  нечистыми  чарами
твоими  власть  вызывать  душу  и мучить ее; но один только бог
может заставлять ее делать то, что  ему  угодно.  Нет,  никогда
Катерина,  доколе  я  буду  держаться  в ее теле, не решится на
богопротивное дело. Отец, близок Страшный суд! Если б ты  и  не
отец  мой  был,  и  тогда  бы  не  заставил меня изменить моему
любому, верному мужу. Если бы муж мой и не был мне верен и мил,
и  тогда  бы  не  изменила  ему,  потому  что  бог   не   любит
клятвопреступных и неверных душ.
     Тут  вперила  она  бледные  очи свои в окошко, под которым
сидел пан Данило, и недвижно остановилась...
     -- Куда ты  глядишь?  Кого  ты  там  видишь?  --  закричал
колдун.
     Воздушная  Катерина задрожала. Но уже пан Данило был давно
на земле и пробирался с своим  верным  Стецьком  в  свои  горы.
"Страшно,  страшно!"  --  говорил  он  про  себя,  почувствовав
какую-то робость в козацком сердце, и скоро прошел  двор  свой,
на  котором так же крепко спали козаки, кроме одного, сидевшего
на сторо'же и курившего люльку. Небо все было засеяно звездами.

V
     -- Как хорошо ты сделал, что разбудил  меня!  --  говорила
Катерина,   протирая   очи   шитым   рукавом  своей  сорочки  и
разглядывая с ног до головы стоявшего перед нею мужа. --  Какой
страшный  сон  мне  виделся! Как тяжело дышала грудь моя! Ух!..
Мне казалось, что я умираю...
     -- Какой же сон, уж  не  этот  ли?  --  И  стал  Бурульбаш
рассказывать жене своей все им виденное.
     --  Ты  как  это  узнал, мой муж? -- спросила, изумившись,
Катерина. -- Но нет, многое мне  неизвестно  из  того,  что  ты
рассказываешь.  Нет,  мне не снилось, чтобы отец убил мать мою;
ни мертвецов, ничего не виделось мне. Нет, Данило,  ты  не  так
рассказываешь. Ах, как страшен отец мой!
     --  И не диво, что тебе многое не виделось. Ты не знаешь и
десятой доли того, что знает душа. Знаешь  ли,  что  отец  твой
антихрист?  Еще  в  прошлом  году,  когда  собирался я вместе с
ляхами на крымцев (тогда еще  я  держал  руку  этого  неверного
народа),  мне  говорил игумен Братского монастыря, -- он, жена,
святой человек, -- что антихрист  имеет  власть  вызывать  душу
каждого человека; а душа гуляет по своей воле, когда заснет он,
и  летает  вместе  с  архангелами  около божией светлицы. Мне с
первого раза не показалось лицо твоего отца. Если  бы  я  знал,
что у тебя такой отец, я бы не женился на тебе; я бы кинул тебя
и  не  принял  бы  на  душу греха, породнившись с антихристовым
племенем.
     -- Данило! --  сказала  Катерина,  закрыв  лицо  руками  и
рыдая,  --  я ли виновна в чем перед тобою? Я ли изменила тебе,
мой любый муж? Чем же навела на себя гнев твой? Не верно  разве
служила  тебе?  сказала  ли противное слово, когда ты ворочался
навеселе с молодецкой пирушки? тебе ли не  родила  чернобрового
сына?..
     -- Не плачь, Катерина, я тебя теперь знаю и не брошу ни за
что. Грехи все лежат на отце твоем.
     --  Нет,  не  называй  его отцом моим! Он не отец мне. Бог
свидетель,  я  отрекаюсь  от  него,  отрекаюсь  от   отца!   Он
антихрист, богоотступник! Пропадай он, тони он -- не подам руки
спасти  его. Сохни он от тайной травы -- не подам воды напиться
ему. Ты у меня отец мой!

VI
     В глубоком подвале у пана Данила, за тремя замками,  сидит
колдун,  закованный в железные цепи; а подале над Днепром горит
бесовский его замок,  и  алые,  как  кровь,  волны  хлебещут  и
толпятся  вокруг  старинных  стен.  Не  за  колдовство  и не за
богопротивные дела сидит в глубоком подвале  колдун:  им  судия
бог;  сидит  он  за  тайное предательство, за сговоры с врагами
православной Русской  земли  --  продать  католикам  украинский
народ  и выжечь христианские церкви. Угрюм колдун; дума черная,
как ночь, у него в голове. Всего только один день остается жить
ему, а завтра пора распрощаться с миром. Завтра ждет его казнь.
Не совсем легкая казнь его ждет; это еще милость, когда  сварят
его  живого  в  котле  или  сдерут  с  него грешную кожу. Угрюм
колдун, поникнул головою. Может быть, он  уже  и  кается  перед
смертным  часом,  только  не такие грехи его, чтобы бог простил
ему. Вверху  перед  ним  узкое  окно,  переплетенное  железными
палками. Гремя цепями, подвелся он к окну поглядеть, не пройдет
ли  его  дочь.  Она  кротка,  не  памятозлобна, как голубка, не
умилосердится ли  над  отцом...  Но  никого  нет.  Внизу  бежит
дорога; по ней никто не пройдет. Пониже ее гуляет Днепр; ему ни
до  кого  нет  дела:  он  бушует,  и  унывно  слышать колоднику
однозвучный шум его.
     Вот кто-то показался по дороге  --  это  козак!  И  тяжело
вздохнул узник. Опять все пусто. Вот кто-то вдали спускается...
Развевается   зеленый   кунтуш...   горит   на  голове  золотой
кораблик... Это она! Еще ближе приникнул он  к  окну.  Вот  уже
подходит близко...
     -- Катерина! дочь! умилосердись, подай милостыню!..
     Она  нема,  она не хочет слушать, она и глаз не наведет на
тюрьму, и уже прошла, уже  и  скрылась.  Пусто  во  всем  мире.
Унывно  шумит Днепр. Грусть залегает в сердце. Но ведает ли эту
грусть колдун?
     День клонится к вечеру. Уже солнце село. Уже  и  нет  его.
Уже  и  вечер:  свежо;  где-то  мычит вол; откуда-то навеваются
звуки, -- верно, где-нибудь народ идет с работы и веселится; по
Днепру мелькает лодка... кому нужда до  колодника!  Блеснул  на
небе  серебряный  серп.  Вот кто-то идет с противной стороны по
дороге. Трудно разглядеть в темноте. Это возвращается Катерина.
     -- Дочь, Христа ради! и свирепые волченята не станут рвать
свою мать, дочь, хотя взгляни на преступного  отца  своего!  --
Она  не  слушает и идет. -- Дочь, ради несчастной матери!... --
Она остановилась. -- Приди принять последнее мое слово!
     -- Зачем ты зовешь меня, богоотступник?  Не  называй  меня
дочерью!  Между  нами  нет  никакого родства. Чего ты хочешь от
меня ради несчастной моей матери?
     -- Катерина! Мне близок конец: я знаю, меня твой муж хочет
привязать к кобыльему хвосту и пустить по полю, а может, еще  и
страшнейшую выдумает казнь...
     --  Да разве есть на свете казнь, равная твоим грехам? Жди
ее; никто не станет просить за тебя.
     -- Катерина!  меня  не  казнь  страшит,  но  муки  на  том
свете...  Ты  невинна,  Катерина,  душа твоя будет летать в рае
около бога; а душа богоотступного отца твоего  будет  гореть  в
огне  вечном,  и  никогда  не  угаснет тот огонь: все сильнее и
сильнее будет он разгораться: ни капли росы никто не уронит, ни
ветер не пахнет...
     -- Этой казни я не властна умалить, --  сказала  Катерина,
отвернувшись.
     --  Катерина!  постой  на одно слово: ты можешь спасти мою
душу. Ты не знаешь еще, как добр и милосерд бог. Слышала ли  ты
про  апостола  Павла,  какой  был  он грешный человек, но после
покаялся и стал святым.
     -- Что я могу сделать, чтобы спасти твою душу? --  сказала
Катерина, -- мне ли, слабой женщине, об этом подумать!
     --  Если  бы  мне  удалось  отсюда  выйти, я бы все кинул.
Покаюсь: пойду в пещеры, надену на тело жесткую власяницу, день
и ночь буду молиться богу. Не только скоромного, не возьму рыбы
в рот! не  постелю  одежды,  когда  стану  спать!  и  все  буду
молиться,  все  молиться!  И  когда не снимет с меня милосердие
божие хотя сотой доли грехов, закопаюсь  по  шею  в  землю  или
замуруюсь в каменную стену; не возьму ни пищи, ни пития и умру;
а все добро свое отдам чернецам, чтобы сорок дней и сорок ночей
правили по мне панихиду.
     Задумалась Катерина.
     -- Хотя я отопру, но мне не расковать твоих цепей.
     --  Я  не  боюсь цепей, -- говорил он. -- Ты говоришь, что
они заковали мои руки и ноги? Нет, я напустил им в глаза  туман
и  вместо  руки протянул сухое дерево. Вот я, гляди, на мне нет
теперь ни одной цепи! -- сказал он, выходя на середину. -- Я бы
и стен этих не побоялся и прошел бы сквозь них, но муж  твой  и
не  знает, какие это стены. Их строил святой схимник, и никакая
нечистая сила не может отсюда вывесть  колодника,  не  отомкнув
тем  самым  ключом,  которым  замыкал  святой свою келью. Такую
самую келью вырою и я себе, неслыханный грешник, когда выйду на
волю.
     -- Слушай, я выпущу тебя; но если ты меня обманываешь,  --
сказала  Катерина, остановившись пред дверью, -- и, вместо того
чтобы покаяться, станешь опять братом черту?
     -- Нет, Катерина, мне не долго остается жить уже. Близок и
без казни мой конец. Неужели ты думаешь, что я предам сам  себя
на вечную муку?
     Замки загремели.
     --  Прощай! храни тебя бог милосердый, дитя мое! -- сказал
колдун, поцеловав ее.
     --  Не  прикасайся  ко  мне,  неслыханный  грешник,  уходи
скорее!.. -- говорила Катерина. Но его уже не было.
     --  Я  выпустила  его,  -- сказала она, испугавшись и дико
осматривая стены. -- Что я стану теперь  отвечать  мужу?  --  Я
пропала.  Мне  живой  теперь  остается зарыться в могилу! -- и,
зарыдав, почти упала она на пень, на котором сидел колодник. --
Но я спасла душу, -- сказала она тихо. -- Я сделала богоугодное
дело. Но муж мой...  Я  в  первый  раз  обманула  его.  О,  как
страшно,  как  трудно  будет  мне  перед ним говорить неправду.
Кто-то идет! Это он! Муж! --  вскрикнула  она  отчаянно  и  без
чувств упала на землю.


>>окончание