Гоголь Николай Васильевич

Гоголь Николай Васильевич

собрание сочинений Gatchina3000.ru



В начало





 

Николай Гоголь

Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая

Страшная месть



>>начало


VII
     --  Это  я,  моя  родная  дочь!  Это  я, мое серденько! --
услышала Катерина, очнувшись,  и  увидела  перед  собою  старую
прислужнику.  Баба,  наклонившись,  казалось, что-то шептала и,
протянув над нею иссохшую руку свою,  опрыскивала  ее  холодною
водою.
     --  Где  я? -- говорила Катерина, подымаясь и оглядываясь.
-- Передо мною шумит Днепр, за  мною  горы...  куда  завела  ты
меня, баба?
     --  Я  тебя  не завела, а вывела; вынесла на руках моих из
душного подвала. Замкнула ключиком,  чтобы  тебе  не  досталось
чего от пана Данила.
     --  Где  же  ключ? -- сказала Катерина, поглядывая на свой
пояс. -- Я его не вижу.
     -- Его отвязал муж твой, поглядеть на колдуна, дитя мое.
     -- Поглядеть?.. Баба, я пропала! -- вскрикнула Катерина.
     -- Пусть бог милует нас от этого, дитя мое! Молчи  только,
моя паняночка, никто ничего не узнает!
     --  Он  убежал, проклятый антихрист! Ты слышала, Катерина?
он убежал! -- сказал пан Данило, приступая к  жене  своей.  Очи
метали огонь; сабля, звеня, тряслась при боку его.
     Помертвела жена.
     --  Его выпустил кто-нибудь, мой любый муж? -- проговорила
она, дрожа.
     -- Выпустил,  правда  твоя;  но  выпустил  черт.  Погляди,
вместо  него  бревно  заковано в железо. Сделал же бог так, что
черт не боится козачьих лап! Если бы только думу об этом держал
в голове хоть один из моих козаков и я бы узнал... я бы и казни
ему не нашел!
     -- А если  бы  я?..  --  невольно  вымолвила  Катерина  и,
испугавшись, остановилась.
     -- Если бы ты вздумала, тогда бы ты не жена мне была. Я бы
тебя зашил  тогда  в  мешок  и  утопил  бы  на  самой  середине
Днепра!..
     Дух занялся у Катерины, и ей чудилось,  что  волоса  стали
отделяться на голове ее.

VIII
     На  пограничной  дороге, в корчме, собрались ляхи и пируют
уже два дни. Что-то немало всей  сволочи.  Сошлись,  верно,  на
какойнибудь наезд: у иных и мушкеты есть; чокают шпоры, брякают
сабли.  Паны  веселятся  и хвастают, говорят про небывалые дела
свои, насмехаются  над  православьем,  зовут  народ  украинский
своими  холопьями и важно крутят усы, и важно, задравши головы,
разваливаются на лавках. С  ними  и  ксендз  вместе.  Только  и
ксендз  у  них  на  их  же  стать,  и  с  виду даже не похож на
христианского попа: пьет и гуляет с ними и  говорит  нечестивым
языком  своим  срамные  речи. Ни в чем не уступает им и челядь:
позакидали  назад  рукава  оборванных  жупанов  своих  и  ходят
козырем,  как будто бы что путное. Играют в карты, бьют картами
один другого  по  носам.  Набрали  с  собою  чужих  жен.  Крик,
драка!..  Паны  беснуются  и отпускают штуки: хватают за бороду
жида, малюют ему  на  нечестивом  лбу  крест;  стреляют  в  баб
холостыми зарядами и танцуют краковяк с нечестивым попом своим.
Не  бывало  такого соблазна на Русской земле и от татар. Видно,
уже ей бог определил за грехи терпеть такое посрамление! Слышно
между общим содомом, что говорят про заднепровский  хутор  пана
Данила,  про  красавицу жену его... Не на доброе дело собралась
эта шайка!

IX
     Сидит пан Данило за столом в  своей  светлице,  подпершись
локтем, и думает. Сидит на лежанке пани Катерина и поет песню.
     -- Чего-то грустно мне, жена моя! -- сказал пан Данило. --
И голова  болит  у  меня,  и  сердце  болит. Как-то тяжело мне!
Видно, где-то недалеко уже ходит смерть моя.
     "О мой ненаглядный муж! приникни  во  мне  головою  своею!
Зачем ты приголубливаешь к себе такие черные думы", -- подумала
Катерина,  да  не  посмела  сказать.  Горько  ей было, повинной
голове, принимать мужние ласки.
     -- Слушай, жена моя! --  сказал  Данило,  --  не  оставляй
сына,  когда меня не будет. Не будет тебе от бога счастия, если
ты кинешь его, ни в том, ни в этом свете.  Тяжело  будет  гнить
моим костям в сырой земле; а еще тяжелее будет душе моей.
     --  Что говоришь ты, муж мой! Не ты ли издевался над нами,
слабыми женами? А теперь сам говоришь, как  слабая  жена.  Тебе
еще долго нужно жить.
     -- Нет, Катерина, чует душа близкую смерть. Что-то грустно
становится  на свете. Времена лихие приходят Ох, помню, помню я
годы; им, верно, не воротиться! Он был еще жив, честь  и  слава
нашего  войска,  старый  Конашевич! Как будто перед очами моими
проходят  теперь  козацкие  полки!  Это  было  золотое   время,
Катерина! Старый гетьман сидел на вороном коне. Блестела в руке
булава;  вокруг  сердюки;  по  сторонам шевелилось красное море
запорожцев. Стал говорить гетьман -- и все стало как вкопанное.
Заплакал старичина, как зачал вспоминать  нам  прежние  дела  и
сечи.  Эх,  если  б ты знала, Катерина, как резались мы тогда с
турками! На голове моей  виден  и  доныне  рубец.  Четыре  пули
пролетело  в  четырех  местах  сквозь меня. И ни одна из ран не
зажила совсем. Сколько мы тогда набрали золота! Дорогие каменья
шапками черпали козаки. Каких коней, Катерина, если б ты знала,
каких коней мы тогда  угнали!  Ох,  не  воевать  уже  мне  так!
Кажется,  и  не стар, и телом бодр; а меч козацкий вываливается
из рук, живу без дела, и сам не знаю, для  чего  живу.  Порядку
нет  в Украйне: полковники и есаулы грызутся, как собаки, между
собою. Нет  старшей  головы  над  всеми.  Шляхетство  наше  все
переменило  на  польский  обычай, переняло лукавство... продало
душу, принявши унию. Жидовство угнетает бедный народ. О  время,
время!  минувшее время! куда подевались вы, лета мои?.. Ступай,
малый, в подвал, принеси мне кухоль меду! Выпью за прежнюю долю
и за давние годы!
     -- Чем будем принимать гостей, пан? С луговой стороны идут
ляхи! -- сказал, вошедши в хату, Стецько.
     -- Знаю, зачем идут они, -- вымолвил Данило,  подымаясь  с
места.  --  Седлайте, мои верные слуги, коней! надевайте сбрую!
сабли наголо! не  забудьте  набрать  и  свинцового  толокна.  С
честью нужно встретить гостей!
     Но еще не успели козаки сесть на коней и зарядить мушкеты,
а уже ляхи, будто упавший осенью с дерева на землю лист, усеяли
собою гору.
     --  Э,  да  тут есть с кем переведаться! -- сказал Данило,
поглядывая на толстых панов, важно качавшихся впереди на  конях
в  золотой  сбруе.  -- Видно, еще раз доведется нам погулять на
славу! Натешься же, козацкая душа, в  последний  раз!  Гуляйте,
хлопцы, пришел наш праздник!
     И  пошла  по  горам  потеха, и запировал пир: гуляют мечи,
летают пули, ржут и топочут кони. От крику безумеет голова;  от
дыму  слепнут  очи.  Все перемешалось. Но козак чует, где друг,
где недруг; прошумит ли пуля -- валится  лихой  седок  с  коня;
свистнет  сабля  --  катится  по  земле  голова, бормоча языком
несвязные речи.
     Но виден в толпе красный верх козацкой шапки пана  Данила;
мечется  в  глаза  золотой  пояс на синем жупане; вихрем вьется
грива  вороного  коня.  Как  птица,  мелькает  он  там  и  там;
покрикивает и машет дамасской саблей и рубит с правого и левого
плеча. Руби, козак! гуляй, козак! тешь молодецкое сердце; но не
заглядывайся на золотые сбруи и жупаны! топчи под ноги золото и
каменья!   Коли,   козак!  гуляй,  козак!  но  оглянись  назад:
нечестивые ляхи зажигают уже хаты и угоняют напуганный скот. И,
как вихорь, поворотил пан  Данило  назад,  и  шапка  с  красным
верхом мелькает уже возле хат, и редеет вокруг его толпа.
     Не   час,  не  другой  бьются  ляхи  и  козаки.  Не  много
становится тех и других. Но не устает  пан  Данило:  сбивает  с
седла  длинным  копьем  своим,  топчет  лихим  конем пеших. Уже
очищается двор,  уже  начали  разбегаться  ляхи;  уже  обдирают
казаки  с убитых золотые жупаны и богатую сбрую; уже пан Данило
сбирается в погоню, и взглянул, чтобы созвать своих...  и  весь
закипел  от  ярости: ему показался Катеринин отец. Вот он стоит
на горе и целит на него мушкет.  Данило  погнал  коня  прямо  к
нему...  Козак,  на  гибель  идешь... Мушкет гремит -- и колдун
пропал за горою. Только верный  Стецько  видел,  как  мелькнула
красная  одежда  и  чудная шапка. Зашатался козак и свалился на
землю. Кинулся верный Стецько к своему пану, -- лежит пан  его,
протянувшись на земле и закрывши ясные очи. Алая кровь закипела
на   груди.  Но,  видно,  почуял  верного  слугу  своего.  Тихо
приподнял  веки,  блеснул  очами:   "Прощай,   Стецько!   скажи
Катерине,  чтобы  не  покидала сына! Не покидайте и вы его, мои
верные  слуги!"  --  и  затих.  Вылетела   козацкая   душа   из
дворянского тела; посинели уста. Спит козак непробудно.
     Зарыдал  верный  слуга  и  машет  рукою Катерине: "Ступай,
пани, ступай: подгулял твой пан. Лежит он пьянехонек  на  сырой
земле. Долго не протрезвиться ему!"
     Всплеснула  руками  Катерина  и  повалилась,  как сноп, на
мертвое тело. "Муж мой, ты ли лежишь тут, закрывши очи? Встань,
мой ненаглядный сокол, протяни ручку свою! приподымись! погляди
хоть раз на твою Катерину, пошевели устами, вымолви  хоть  одно
словечко...  Но  ты  молчишь,  ты  молчишь,  мой  ясный пан! Ты
посинел, как Черное море. Сердце  твое  не  бьется!  Отчего  ты
такой холодный, мой пан? видно, не горючи мои слезы, невмочь им
согреть  тебя! Видно, не громок плач мой, не разбудить им тебя!
Кто же поведет  теперь  полки  твои?  Кто  понесется  на  твоем
вороном конике, громко загукает и замашет саблей пред козаками?
Козаки,  козаки!  где  честь  и слава ваша? Лежит честь и слава
ваша,  закрывши  очи,  на  сырой  земле.  Похороните  же  меня,
похороните  вместе с ним! засыпьте мне очи землею! надавите мне
кленовые доски на белые груди!  Мне  не  нужна  больше  красота
моя!"
     Плачет и убивается Катерина; а даль вся покрывается пылью:
скачет старый есаул Горобець на помощь.

X
     Чуден  Днепр  при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит
сквозь  леса  и  горы  полные  воды  свои.  Ни  зашелохнет;  ни
прогремит. Глядишь, и не знаешь, идет или не идет его величавая
ширина,  и  чудится,  будто  весь  вылит  он из стекла, и будто
голубая зеркальная дорога, без  меры  в  ширину,  без  конца  в
длину,  реет  и  вьется  по зеленому миру. Любо тогда и жаркому
солнцу оглядеться с вышины и погрузить лучи в холод  стеклянных
вод и прибережным лесам ярко отсветиться в водах. Зеленокудрые!
они толпятся вместе с полевыми цветами к водам и, наклонившись,
глядят  в  них  и  не наглядятся, и не налюбуются светлым своим
зраком, и усмехаются к нему, и приветствуют его, кивая ветвями.
В середину же Днепра они не смеют глянуть: никто, кроме  солнца
и  голубого  неба,  не  глядит  в него. Редкая птица долетит до
середины Днепра. Пышный! ему нет  равной  реки  в  мире.  Чуден
Днепр  и  при  теплой  летней  ночи,  когда  все  засыпает -- и
человек, и зверь, и птица; а бог один величаво озирает  небо  и
землю  и  величаво  сотрясает  ризу.  От  ризы сыплются звезды.
Звезды горят и светят над миром и все разом отдаются в  Днепре.
Всех  их держит Днепр в темном лоне своем. Ни одна не убежит от
него; разве погаснет на небе.  Черный  лес,  унизанный  спящими
воронами,  и  древле разломанные горы, свесясь, силятся закрыть
его хотя длинною тенью своею, -- напрасно! Нет ничего  в  мире,
что  бы  могло  прикрыть  Днепр. Синий, синий, ходит он плавным
разливом и середь ночи, как середь дня; виден за столько вдаль,
за сколько видеть может  человечье  око.  Нежась  и  прижимаясь
ближе  к  берегам от ночного холода, дает он по себе серебряную
струю; и она вспыхиваете будто полоса дамасской  сабли;  а  он,
синий,  снова  заснул.  Чуден и тогда Днепр, и нет реки, равной
ему в мире! Когда же пойдут горами по небу синие  тучи,  черный
лес  шатается до корня, дубы трещат и молния, изламываясь между
туч, разом осветит целый мир -- страшен  тогда  Днепр!  Водяные
холмы  гремят,  ударяясь  о горы, и с блеском и стоном отбегают
назад, и плачут, и заливаются вдали. Так убивается старая  мать
козака,  выпровожая  своего сына в войско. Разгульный и бодрый,
едет он на вороном коне,  подбоченившись  и  молодецки  заломив
шапку; а она, рыдая, бежит за ним, хватает его за стремя, ловит
удила, и ломает над ним руки, и заливается горючими слезами.
     Дико  чернеют  промеж  ратующими  волнами  обгорелые пни и
камни на выдавшемся берегу. И бьется об берег, подымаясь  вверх
и  опускаясь  вниз,  пристающая лодка. Кто из козаков осмелился
гулять в челне в то  время,  когда  рассердился  старый  Днепр?
Видно, ему не ведомо, что он глотает, как мух, людей.
     Лодка  причалила,  и  вышел из нее колдун. Невесел он; ему
горька тризна, которую свершили козаки над убитым своим  паном.
Не  мало  поплатились  ляхи: сорок четыре пана со всею сбруею и
жупанами да тридцать три холопа изрублены в куски; а  остальных
вместе с конями угнали в плен продать татарам.
     По каменным ступеням спустился он, между обгорелыми пнями,
вниз,  где,  глубоко в земле, вырыта была у него землянка. Тихо
вошел он, не скрыпнувши  дверью,  поставил  на  стол,  закрытый
скатертью,   горшок  и  стал  бросать  длинными  руками  своими
какие-то неведомые травы; взял кухоль, выделанный из  какого-то
чудного  дерева, почерпнул им воды и стал лить, шевеля губами и
творя какие-то заклинания. Показался розовый свет в светлице; и
страшно было глянуть тогда ему в лицо: оно  казалось  кровавым,
глубокие  морщины  только  чернели  на  нем, а глаза были как в
огне. Нечестивый грешник! уже и борода давно поседела,  и  лицо
изрыто  морщинами, и высох весь, а все еще творит богопротивный
умысел. Посреди хаты стало веять белое облако, и что-то похожее
на радость сверкнуло в лицо его. Но отчего  же  вдруг  стал  он
недвижим,  с  разинутым  ртом,  не  смея пошевелиться, и отчего
волосы щетиною поднялись на его  голове?  В  облаке  перед  ним
светилось  чьето чудное лицо. Непрошеное, незваное, явилось оно
к нему в  гости;  чем  далее,  выяснивалось  больше  и  вперило
неподвижные   очи.   Черты  его,  брови,  глаза,  губы  --  все
незнакомое ему. Никогда во всю жизнь свою он его не видывал.  И
страшного,  кажется,  в нем мало, а непреодолимый ужас напал на
него.  А  незнакомая  дивная  голова  сквозь  облако   так   же
неподвижно  глядела  на него. Облако уже и пропало; а неведомые
черты еще резче выказывались, и острые  очи  не  отрывались  от
него.  Колдун весь побелел как полотно. Диким, не своим голосом
вскрикнул, опрокинул горшок... Все пропало.

XI
     -- Спокой себя, моя любая сестра! -- говорил старый  есаул
Горобець. -- Сны редко говорят правду.
     --  Приляг, сестрица! -- говорила молодая его невестка. --
Я позову старуху, ворожею; против ее никакая  сила  не  устоит.
Она выльет переполох тебе.
     -- Ничего не бойся! -- говорил сын его, хватаясь за саблю,
-- никто тебя не обидит.
     Пасмурно,  мутными  глазами  глядела на всех Катерина и не
находила речи. "Я сама  устроила  себе  погибель.  Я  выпустила
его". Наконец она сказала:
     --  Мне  нет  от него покоя! Вот уже десять дней я у вас в
Киеве; а горя ни капли не убавилось. Думала, буду хоть в тишине
растить на месть сына... Страшен, страшен привиделся он мне  во
сне!  Боже  сохрани  и  вам  увидеть его! Сердце мое до сих пор
бьется. "Я зарублю твое дитя, Катерина, -- кричал он,  --  если
не  выйдешь  за  меня  замуж!.."  -- и, зарыдав, кинулась она к
колыбели, а испуганное дитя протянуло ручопки и кричало.
     Кипел и сверкал сын есаула от гнева, слыша такие речи.
     Расходился и сам есаул Горобець:
     -- Пусть попробует он, окаянный  антихрист,  прийти  сюда;
отведает,  бывает ли сила в руках старого козака. Бог видит, --
говорил он, подымая кверху прозорливые очи, -- не  летел  ли  я
подать  руку  брату  Данилу?  Его  святая  воля!  застал уже на
холодной постеле, на которой много,  много  улеглось  козацкого
народа.  Зато  разве  не пышна была тризна по нем? выпустили ли
хоть одного ляха живого?  Успокойся  же,  мое  дитя!  никто  не
посмеет тебя обидеть, разве ни меня не будет, ни моего сына.
     Кончив слова свои, старый есаул пришел к колыбели, и дитя,
увидевши  висевшую  на ремне у него в серебряной оправе красную
люльку и гаман с блестящим огнивом, протянуло к нему ручонки  и
засмеялось.
     --  По  отцу пойдет, -- сказал старый есаул, снимая с себя
люльку и отдавая ему, -- еще  от  колыбели  не  отстал,  а  уже
думает курить люльку.
     Тихо   вздохнула   Катерина   и   стала  качать  колыбель.
Сговорились провесть ночь вместе, и  мало  погодя  уснули  все.
Уснула и Катерина.
     На  дворе  и в хате все было тихо; не спали только козаки,
стоявшие на сторо'же. Вдруг Катерина, вскрикнув, проснулась,  и
за  нею проснулись все. "Он убит, он зарезан!" -- кричала она и
кинулась к колыбели.
     Все обступили колыбель и окаменели  от  страха,  увидевши,
что  в ней лежало неживое дитя. Ни звука не вымолвил ни один из
них, не зная, что думать о неслыханном злодействе.

XII
     Далеко от Украинского  края,  проехавши  Польшу,  минуя  и
многолюдный  город Лемберг, идут рядами высоковерхие горы. Гора
за горою, будто каменными цепями,  перекидывают  они  вправо  и
влево землю и обковывают ее каменною толщей, чтобы не прососало
шумное  и  буйное  море.  Идут  каменные  цепи  в  Валахию  и в
Седмиградскую область и громадою стали  в  виде  подковы  между
галичским  и венгерским народом. Нет таких гор в нашей стороне.
Глаз не смеет оглянуть их; а на вершину иных не заходила и нога
человечья. Чуден и вид их: не задорное ли море выбежало в  бурю
из  широких  берегов, вскинуло вихрем безобразные волны, и они,
окаменев, остались недвижимы в воздухе? Не оборвались ли с неба
тяжелые тучи и загромоздили собою землю? ибо и на них такой  же
серый цвет, а белая верхушка блестит и искрится при солнце. Еще
до  Карпатских  гор  услышишь  русскую  молвь,  и за горами еще
кой-где отзовется как будто родное слово; а там уже и  вера  не
та, и речь не та. Живет немалолюдный народ венгерский; ездит на
конях,  рубится  и  пьет  не  хуже  козака; а за конную сбрую и
дорогие кафтаны  не  скупится  вынимать  из  кармана  червонцы.
Раздольны  и  велики  есть  между  горами  озера.  Как  стекло,
недвижимы они и, как зеркало, отдают в себе голые вершины гор и
зеленые их подошвы.
     Но кто середи ночи, блещут или не блещут звезды,  едет  на
огромном  вороном  коне?  Какой  богатырь с нечеловечьим ростом
скачет под горами, над  озерами,  отсвечивается  с  исполинским
конем  в  недвижных  водах,  и  бесконечная  тень  его  страшно
мелькает по горам?  Блещут  чеканенные  латы;  на  плече  пика;
гремит  при  седле  сабля;  шелом  надвинут;  усы  чернеют; очи
закрыты; ресницы опущены -- он спит. И, сонный, держит  повода;
и  за  ним  сидит  на  том же коне младенец-паж и также спит и,
сонный, держится за богатыря. Кто он, куда, зачем едет? --  кто
его  знает.  Не  день,  не  два уже он переезжает горы. Блеснет
день, взойдет солнце, его не  видно;  изредка  только  замечали
горцы,  что по горам мелькает чья-то длинная тень, а небо ясно,
и тучи не пройдет по нем. Чуть же ночь наведет  темноту,  снова
он виден и отдается в озерах, и за ним, дрожа, скачет тень его.
Уже  проехал  много  он  гор и взъехал на Криван. Горы этой нет
выше между Карпатом; как царь подымается она над  другими.  Тут
остановился  конь  и  всадник, и еще глубже погрузился в сон, и
тучи, спустясь, закрыли его.

XIII
     "Тс... тише, баба! не стучи так, дитя мое  заснуло.  Долго
кричал  сын мой, теперь спит. Я пойду в лес, баба! Да что же ты
так глядишь на меня? Ты страшна: у тебя  из  глаз  вытягиваются
железные  клещи...  ух,  какие  длинные! и горят как огонь! Ты,
верно, ведьма!  О,  если  ты  ведьма,  то  пропади  отсюда!  ты
украдешь  моего  сына. Какой бестолковый этот есаул: он думает,
мне весело жить в Киеве; нет, здесь и муж мой, и  сын,  кто  же
будет  смотреть  за  хатой?  Я  ушла так тихо, что ни кошка, ни
собака не услышала. Ты хочешь, баба, сделаться молодою  --  это
совсем   нетрудно:   нужно   танцевать  только;  гляди,  как  я
танцую..." И, проговорив  такие  несвязные  речи,  уже  неслась
Катерина, безумно поглядывая на все стороны и упираясь руками в
боки.  С  визгом  притопывала  она  ногами; без меры, без такта
звенели серебряные подковы. Незаплетенные черные косы  метались
по  белой  шее.  Как  птица,  не  останавливаясь,  летела  она,
размахивая  руками  и  кивая  головою,   и   казалось,   будто,
обессилев, или грянется наземь, или вылетит из мира.
     Печально   стояла  старая  няня,  и  слезами  налились  ее
глубокие морщины;  тяжкий  камень  лежал  на  сердце  у  верных

хлопцев,  глядевших  на  свою  пани.  Уже совсем ослабела она и
лениво  топала  ногами  на  одном  месте,  думая,  что  танцует
горлицу.  "А  у  меня  монисто  есть,  парубки! -- сказала она,
наконец остановившись, -- а  у  вас  нет!..  Где  муж  мой?  --
вскричала  она  вдруг, выхватив из-за пояса турецкий кинжал. --
О! это не такой нож, какой нужно. -- При этом и слезы  и  тоска
показались  у ней на лице. -- У отца моего далеко сердце; он не
достанет до  него.  У  него  сердце  из  железа  выковано.  Ему
выковала  одна ведьма на пекельном огне. Что ж нейдет отец мой?
разве он не знает, что пора заколоть его? Видно, он хочет, чтоб
я сама пришла... -- И, не докончив, чудно  засмеялася.  --  Мне
пришла на ум забавная история: я вспомнила, как погребали моего
мужа.  Ведь  его  живого погребли... какой смех забирал меня!..
Слушайте, слушайте!" И вместо слов начала она петь песню:

        Бiжить возок кривавенький;
        У тiм возку козак лежить,
        Пострiляний, порубаний.
        В правiй ручцi дротик держить,
        З того дроту крiвця бежить;
        Бiжить река кривавая.
        Над рiчкою явор стоiть,
        Над явором ворон кряче.
        За козаком мати плаче.
        Не плачь, мати, не журися!
        Бо вже твiй сын оженився,
        Та взяв женку паняночку,
        В чистом полi земляночку,
        I без дверець, без оконець.
        Та вже пiснi вийшов конець.
        Танцiвала рыба з раком...
        А хто мене не полюбить, трясця его матерь!

     Так перемешивались у ней все песни. Уже день и  два  живет
она  в  своей  хате и не хочет слышать о Киеве, и не молится, и
бежит от людей, и с утра до позднего вечера  бродит  по  темным
дубравам.  Острые  сучья  царапают  белое  лицо  и плеча; ветер
треплет расплетенные косы; давние листья шумят под ногами ее --
ни на что не глядит она. В час, когда вечерняя заря тухнет, еще
не являются звезды, не горит месяц,  а  уже  страшно  ходить  в
лесу:  по  деревьям  царапаются и хватаются за сучья некрещеные
дети, рыдают, хохочут, катятся клубом по дорогам  и  в  широкой
крапиве;  из  днепровских  волн  выбегают вереницами погубившие
свои души девы; волосы льются с зеленой головы на плечи,  вода,
звучно  журча,  бежит с длинных волос на землю, и дева светится
сквозь воду, как будто бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно
усмехаются, щеки пылают, очи выманивают душу... она сгорела  бы
от  любви, она зацеловала бы... Беги, крещеный человек! уста ее
-- лед, постель -- холодная вода; она защекочет тебя и утащит в
реку. Катерина не глядит  ни  на  кого,  не  боится,  безумная,
русалок, бегает поздно с ножом своим и ищет отца.
     С  ранним  утром  приехал какой-то гость, статный собою, в
красном жупане, и осведомляется  о  пане  Даниле;  слышит  все,
утирает  рукавом  заплаканные  очи  и  пожимает  плечами. Он-де
воевал вместе с покойным Бурульбашем;  вместе  рубились  они  с
крымцами  и  турками;  ждал  ли  он, чтобы такой конец был пана
Данила. Рассказывает еще гость о многом другом и  хочет  видеть
пани Катерину.
     Катерина  сначала  не  слушала  ничего, что говорил гость;
напоследок стала, как разумная, вслушиваться  в  его  речи.  Он
повел  про  то,  как  они  жили  вместе с Данилом, будто брат с
братом; как укрылись раз под греблею от крымцев... Катерина все
слушала и не спускала с него очей.
     "Она отойдет! -- думали хлопцы,  глядя  на  нее.  --  Этот
гость вылечит ее! Она уже слушает, как разумная!"
     Гость  начал рассказывать между тем, как пан Данило, в час
откровенной беседы, сказал  ему:  "Гляди,  брат  Копрян:  когда
волею  божией  не  будет  меня  на свете, возьми к себе жену, и
пусть будет она твоею женою..."
     Страшно вонзила в него очи  Катерина.  "А!  --  вскрикнула
она, -- это он! это отец!" -- и кинулась на него с ножом.
     Долго  боролся  тот,  стараясь  вырвать у нее нож. Наконец
вырвал, замахнулся -- и совершилось страшное  дело:  отец  убил
безумную дочь свою.
     Изумившиеся  козаки  кинулись  было на него; но колдун уже
успел вскочить на коня и пропал из виду.

XIV
     За Киевом показалось неслыханное чудо. Все паны и гетьманы
собирались дивиться сему чуду: вдруг стало видимо далеко во все
концы света. Вдали засинел Лиман, за Лиманом разливалось Черное
море. Бывалые люди узнали и Крым, горою подымавшийся из моря, и
болотный Сиваш. По левую руку видна была земля Галичская.
     -- А то что такое? -- допрашивал собравшийся народ  старых
людей, указывая на далеко мерещившиеся на небе и больше похожие
на облака серые и белые верхи.
     --  То  Карпатские  горы!  -- говорили старые люди, -- меж
ними есть такие, с которых век не сходит снег, а тучи  пристают
и ночуют там.
     Тут показалось новое диво: облака слетели с самкой высокой
горы, и на вершине ее показался во всей рыцарской сбруе человек
на коне, с закрытыми очами, и так виден, как бы стоял вблизи.
     Тут,  меж  дивившимся  со страхом народом, один вскочил на
коня и, диво озираясь по сторонам,  как  будто  ища  очами,  не
гонится  ли  кто  за  ним,  торопливо, во всю мочь, погнал коня
своего. То был колдун. Чего же так перепугался он?  Со  страхом
вглядевшись в чудного рыцаря, узнал он на нем то же самое лицо,
которое, незваное, показалось ему, когда он ворожил. Сам не мог
он  разуметь,  отчего  в  нем  все смутилось при таком виде, и,
робко озираясь, мчался он на коне, покамест  не  застигнул  его
вечер  и  не  проглянули  звезды. Тут поворотил он домой, может
быть, допросить нечистую силу, что значит такое  диво.  Уже  он
хотел перескочить с конем через узкую реку, выступившую рукавом
сегеди  дороги,  как  вдруг  конь  на  всем  скаку остановился,
заворотил к нему морду и -- чудо, засмеялся! белые зубы страшно
блеснули двумя рядами  во  мраке.  Дыбом  поднялись  волоса  на
голове  колдуна. Дико закричал он и заплакал, как исступленный,
и погнал коня прямо к Киеву. Ему  чудилось,  что  все  со  всех
сторон  бежало  ловить  его: деревья, обступивши темным лесом и
как будто живые, кивая черными  бородами  и  вытягивая  длинные
ветви,  силились задушить его; звезды, казалось, бежали впереди
перед ним, указывая всем на грешника;  сама  дорога,  чудилось,
мчалась  по  следам его. Отчаянный колдун летел в Киев к святым
местам.

XV
     Одиноко сидел в своей пещере перед лампадою схимник  и  не
сводил  очей с святой книги. Уже много лет, как он затворился в
своей пещере. Уже сделал себе и дощатый гроб, в который ложился
спать вместо постели. Закрыл святой старец свою  книгу  и  стал
молиться...  Вдруг  вбежал  человек  чудного,  страшного  вида.
Изумился святой схимник в первый раз и отступил, увидев  такого
человека. Весь дрожал он, как осиновый лист; очи дико косились;
страшный  огонь пугливо сыпался из очей; дрожь наводило на душу
уродливое его лицо.
     -- Отец, молись!  молись!  --  закричал  он  отчаянно,  --
молись о погибшей душе! -- и грянулся на землю.
     Святой схимник перекрестился, достал книгу, развернул -- и
в ужасе отступил назад и выронил книгу.
     --  Нет,  неслыханный  грешник! нет тебе помилования! беги
отсюда! не могу молиться о тебе.
     -- Нет? -- закричал, как безумный, грешник.
     -- Гляди:  святые  буквы  в  книге  налились  кровью.  Еще
никогда в мире не бывало такого грешника!
     -- Отец, ты смеешься надо мною!
     --  Иди,  окаянный  грешник! не смеюсь я над тобою. Боязнь
овладевает мною. Не добро быть человеку с тобою вместе!
     -- Нет,  нет!  ты  смеешься,  не  говори...  я  вижу,  как
раздвинулся рот твой: вот белеют рядами твои старые зубы!..
     И как бешеный кинулся он -- и убил святого схимника.
     Что-то тяжко застонало, и стон перенесся через поле и лес.
Изза леса  поднялись  тощие,  сухие  руки  с  длинными когтями;
затряслись и пропали.
     И уже ни страха, ничего не чувствовал он. Все чудится  ему
както смутно. В ушах шумит, в голове шумит, как будто от хмеля;
и  все, что ни есть перед глазами, покрывается как бы паутиною.
Вскочивши на коня, поехал он прямо в Канев, думая оттуда  через
Черкасы  направить путь к татарам прямо в Крым, сам не зная для
чего. Едет он уже день, другой, а Канева  все  нет.  Дорога  та
самая;  пора  бы  ему уже давно показаться, но Канева не видно.
Вдали блеснули верхушки церквей. Но  это  не  Канев,  а  Шумск.
Изумился  колдун,  видя, что он заехал совсем в другую сторону.
Погнал коня назад к Киеву, и через день показался город; но  не
Киев,  а  Галич,  город  еще  далее  от Киева, чем Шумск, и уже
недалеко от венгров. Не зная, что  делать,  поворотил  он  коня
снова назад, но чувствует снова, что едет в противную сторону и
все  вперед.  Не мог бы ни один человек в свете рассказать, что
было на душе у колдуна; а если бы он заглянул и увидел, что там
деялось, то уже недосыпал бы он ночей  и  не  засмеялся  бы  ни
разу. То была не злость, не страх и не лютая досада. Нет такого
слова  на  свете,  которым бы можно было его назвать. Его жгло,
пекло, ему хотелось бы весь свет вытоптать конем  своим,  взять
всю  землю от Киева до Галича с людьми, со всем и затопить ее в
Черном море. Но не от злобы хотелось ему это сделать; нет,  сам
он  не  знал  отчего.  Весь  вздрогнул он, когда уже показались
близко перед ним Карпатские горы и  высокий  Криван,  накрывший
свое  темя,  будто  шапкою, серою тучею; а конь все несся и уже
рыскал по горам. Тучи разом очистились, и перед ним показался в
страшном величии всадник...  Он  силится  остановиться,  крепко
натягивает  удила;  дико  ржал  конь, подымая гриву, и мчался к
рыцарю. Тут  чудится  колдуну,  что  все  в  нем  замерло,  что
недвижный  всадник  шевелится  и  разом открыл свои очи; увидел
несшегося к нему колдуна  и  засмеялся.  Как  гром,  рассыпался
дикий  смех по горам и зазвучал в сердце колдуна, потрясши все,
что было внутри его. Ему чудилось,  что  будто  кто-то  сильный
влез  в  него  и  ходил внутри его и бил молотами по сердцу, по
жилам... так страшно отдался в нем этот смех!
     Ухватил всадник страшною рукою колдуна  и  поднял  его  на
воздух.  Вмиг умер колдун и открыл после смерти очи. Но уже был
мертвец и глядел как мертвец. Так страшно не глядит  ни  живой,
ни воскресший. Ворочал он по сторонам мертвыми глазами и увидел
поднявшихся  мертвецов  от  Киева,  и  от земли Галичской, и от
Карпата, как две капли воды схожих лицом на него.
     Бледны, бледны, один другого выше, один другого костистей,
стали они вокруг всадника, державшего в руке  страшную  добычу.
Еще  раз засмеялся рыцарь и кинул ее в пропасть. И все мертвецы
вскочили в пропасть, подхватили мертвеца и вонзили в него  свои
зубы.  Еще  один,  всех выше, всех страшнее, хотел подняться из
земли; но не мог, не в силах был этого сделать, так велик вырос
он в земле; а если бы поднялся, то опрокинул  бы  и  Карпат,  и
Седмиградскую и Турецкую землю; немного только подвинулся он, и
пошло  от того трясение по всей земле. И много поопрокидывалось
везде хат. И много задавило народу.
     Слышится часто по Карпату свист, как будто тысяча  мельниц
шумит  колесами  на воде. То в безвыходной пропасти, которой не
видал еще ни один человек, страшащийся проходить мимо, мертвецы
грызут мертвеца.  Нередко  бывало  по  всему  миру,  что  земля
тряслась  от  одного  конца  до  другого:  то  оттого делается,
толкуют грамотные люди, что есть  где-то  близ  моря  гора,  из
которой  выхватывается  пламя и текут горящие реки. Но старики,
которые живут и в Венгрии и в Галичской земле, лучше знают  это
и  говорят:  что  то  хочет подняться выросший в земле великий,
великий мертвец и трясет землю.

XVI
     В городе Глухове собрался народ около старца бандуриста  и
уже с час слушал, как слепец играл на бандуре. Еще таких чудных
песен  и  так  хорошо не пел ни один бандурист. Сперва повел он
про прежнюю гетьманщину, за Сагайдачного и Хмельницкого.  Тогда
иное  было  время:  козачество  было  в  славе;  топтало конями
неприятелей, и никто не смел посмеяться над ним. Пел и  веселые
песни  старец  и  повоживал  своими  очами  на народ, как будто
зрящий; а пальцы, с проделанными к ним костями, летали как муха
по струнам, и казалось, струны сами  играли;  а  кругом  народ,
старые  люди,  понурив головы, а молодые, подняв очи на старца,
не смели и шептать между собою.
     -- Постойте, -- сказал старец, -- я  вам  запою  про  одно
давнее дело.
     Народ сдвинулся еще теснее, и слепец запел:
     "За   пана   Степана,   князя  Седмиградского,  был  князь
Седмиградский королем и у  ляхов,  жило  два  козака:  Иван  да
Петро.  Жили они так, как брат с братом. "Гляди, Иван, все, что
ни добудешь, -- все пополам: когда кому веселье  --  веселье  и
другому;  когда кому горе -- горе и обоим; когда кому добыча --
пополам добычу; когда кто в полон попадет -- другой продай  все
и дай выкуп, а не то сам ступай в полон". И правда, все, что ни
доставали козаки, все делили пополам; угоняли ли чужой скот или
коней, все делили пополам.
     * * *
     Воевал король Степан с турчином. Уже три недели воюет он с
турчином,  а  все  не  может  его выгнать. А у турчина был паша
такой, что сам с десятью янычарами мог порубить целый полк. Вот
объявил король Степан, что если сыщется смельчак и  приведет  к
нему  того  пашу  живого  или мертвого, даст ему одному столько
жалованья, сколько дает на все войско.  "Пойдем,  брат,  ловить
пашу!" -- сказал брат Иван Петру. И поехали козаки, один в одну
сторону, другой в другую.
     * * *
     Поймал  ли  бы  еще  или не поймал Петро, а уже Иван ведет
пашу арканом за шею  к  самому  королю.  "Бравый  молодец!"  --
сказал  король  Степан  и  приказал  выдать  ему  одному  такое
жалованье, какое получает все войско; и  приказал  отвесть  ему
земли  там,  где  он  задумает  себе,  и  дать  скота,  сколько
пожелает. Как получил Иван жалованье от короля, в тот  же  день
разделил  все поровну между собою и Петром. Взял Петро половину
королевского жалованья,  но  не  мог  вынесть  того,  что  Иван
получил такую честь от короля, и затаил глубоко на душе месть.
     * * *
     Ехали  оба  рыцаря на жалованную королем землю, за Карпат.
Посадил козак Иван с собою на коня своего сына, привязав его  к
себе.  Уже  настали  сумерки  -- они все едут. Младенец заснул,
стал дремать и сам Иван. Не  дремли,  козак,  по  горам  дороги
опасные!..  Но у козака такой конь, что сам везде знает дорогу,
не спотыкнется и не оступится.  Есть  между  горами  провал,  в
провале  дна  никто не видал; сколько от земли до неба, столько
до дна того  провала.  По-над  самым  провалом  дорога  --  два
человека  еще  могут  проехать,  а трое ни за что. Стал бережно
ступать конь с дремавшим козаком. Рядом ехал Петро, весь дрожал
и притаил дух от радости. Оглянулся и толкнул названого брата в
провал. И конь с козаком и младенцем полетел в провал.
     * * *
     Ухватился, однако ж, козак за  сук,  и  один  только  конь
полетел на дно. Стал он карабкаться, с сыном за плечами, вверх;
немного  уже  не  добрался,  поднял  глаза  и увидел, что Петро
наставил  пику,  чтобы  столкнуть  его  назад.  "Боже  ты   мой
праведный, лучше б мне не подымать глаз, чем видеть, как родной
брат  наставляет  пику  столкнуть меня назад... Брат мой милый!
коли меня пикой, когда уже мне так написано на роду, но  возьми
сына!  чем безвинный младенец виноват, чтобы ему пропасть такою
лютою смертью?" Засмеялся Петро и толкнул его пикой, и козак  с
младенцем  полетел  на  дно. Забрал себе Петро все добро и стал
жить, как паша. Табунов ни у кого таких не было, как  у  Петра.
Овец и баранов нигде столько не было. И умер Петро.
     * * *
     Как  умер  Петро,  призвал бог души обоих братьев, Петра и
Ивана, на суд. "Великий есть грешник  сей  человек!  --  сказал
бог.  --  Иване! не выберу я ему скоро казни; выбери ты сам ему
казнь!" Долго думал Иван, вымышляя казнь,  и  наконец,  сказал:
"Великую  обиду нанес мне сей человек: предал своего брата, как
Иуда, и лишил меня честного моего рода и потомства на земле.  А
человек  без  честного  рода  и  потомства,  что  хлебное семя,
кинутое в землю и пропавшее даром в земле. Всходу нет --  никто
не узнает, что кинуто было семя.
     * * *
     Сделай  же, боже, так, чтобы все потомство его не имело на
земле счастья! чтобы последний в роде был такой злодей,  какого
еще  и  не  бывало  на свете! и от каждого его злодейства чтобы
деды и прадеды его не нашли бы покоя в гробах  и,  терпя  муку,
неведомую  на свете, подымались бы из могил! А иуда Петро чтобы
не в силах был подняться и оттого терпел бы муку еще горшую;  и
ел бы, как бешеный, землю, и корчился бы под землею!
     * * *
     И  когда  придет  час  меры  в  злодействах тому человеку,
подыми меня, боже, из того провала на  коне  на  самую  высокую
гору,  и  пусть  придет  он  ко мне, и брошу я его с той горы в
самый глубокий провал, и все мертвецы, его деды и прадеды,  где
бы  ни  жили  при  жизни, чтобы все потянулись от разных сторон
земли грызть его за те муки, что он наносил им, и вечно бы  его
грызли,  и  повеселился  бы  я, глядя на его муки! А иуда Петро
чтобы не мог подняться из земли, чтобы рвался грызть и себе, но
грыз бы самого себя, а кости его росли бы, чем дальше,  больше,
чтобы  чрез  то  еще  сильнее становилась его боль. Та мука для
него будет самая страшная: ибо для человека нет  большей  муки,
как хотеть отмстить и не мочь отмстить".
     * * *
     "Страшна казнь, тобою выдуманная, человече! -- сказал бог.
-- Пусть  будет  все так, как ты сказал, но и ты сиди вечно там
на коне своем, и не будет тебе царствия небесного, покамест  ты
будешь  сидеть  там  на  коне своем!" И то все так сбылось, как
было сказано: и доныне стоит на Карпате на коне дивный  рыцарь,
и  видит,  как  в бездонном провале грызут мертвецы мертвеца, и
чует, как лежащий под землею мертвец растет, гложет в  страшных
муках свои кости и страшно трясет всю землю..."
     Уже  слепец  кончил  свою песню; уже снова стал перебирать
струны; уже стал петь смешные присказки про Хому и  Ерему,  про
Сткляра Стокозу... но старые и малые все еще не думали очнуться
и  долго  стояли,  потупив  головы,  раздумывая  о  страшном, в
старину случившемся деле.


>>начало