Гоголь Николай Васильевич

Гоголь Николай Васильевич

собрание сочинений Gatchina3000.ru



В начало




дорожная лаборатория: качественно и быстро

 

Николай Гоголь

Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая

Ночь перед Рождеством



>>начало

     Вакула между тем, пробежавши несколько  улиц,  остановился
перевесть  духа. "Куда я, в самом деле, бегу? -- подумал он, --
как будто уже все  пропало.  Попробую  еще  средство:  пойду  к
запорожцу Пузатому Пацюку. Он, говорят, знает всех чертей и все
сделает,   что  захочет.  Пойду,  ведь  душе  все  же  придется
пропадать!"
     При этом черт, который долго лежал без  всякого  движения,
запрыгал  в  мешке  от  радости;  но  кузнец,  подумав,  что он
какнибудь зацепил мешок рукою  и  произвел  сам  это  движение,
ударил  по  мешку  дюжим  кулаком  и,  встряхнув его на плечах,
отправился к Пузатому Пацюку.
     Этот Пузатый  Пацюк  был  точно  когда-то  запорожцем;  но
выгнали  его  или  он  сам  убежал из Запорожья, этого никто не
знал. Давно уже, лет десять, а может, и пятнадцать, как он  жил
в  Диканьке. Сначала он жил, как настоящий запорожец: ничего не
работал, спал три  четверти  дня,  ел  за  шестерых  косарей  и
выпивал за одним разом почти по целому ведру; впрочем, было где
и  поместиться, потому что Пацюк, несмотря на небольшой рост, в
ширину был довольно увесист. Притом шаровары, которые носил он,
были так широки, что, какой бы большой ни сделал  он  шаг,  ног
было  совершенно  незаметно,  и  казалось  -- винокуренная кадь
двигалась по улице. Может быть, это самое подало повод прозвать
его Пузатым. Не прошло нескольких дней  после  прибытия  его  в
село,  как  все  уже узнали, что он знахарь. Бывал ли кто болен
чем, тотчас призывал Пацюка; а Пацюку стоило  только  пошептать
несколько слов, и недуг как будто рукою снимался. Случалось ли,
что  проголодавшийся  дворянин  подавился  рыбьей костью, Пацюк
умел  так  искусно  ударить  кулаком   в   спину,   что   кость
отправлялась  куда  ей  следует,  не  причинив  никакого  вреда
дворянскому  горлу.  В  последнее  время   его   редко   видали
гденибудь. Причина этому была, может быть, лень, а может, и то,
что пролезать в двери делалось для него с каждым годом труднее.
Тогда миряне должны были отправляться к нему сами, если имели в
нем нужду.
     Кузнец  не  без  робости  отворил  дверь  и увидел Пацюка,
сидевшего на полу  по-турецки,  перед  небольшою  кадушкою,  на
которой  стояла  миска  с  галушками.  Эта  миска  стояла,  как
нарочно, наравне с его ртом. Не подвинувшись ни одним  пальцем,
он  наклонил  слегка голову к миске и хлебал жижу, схватывая по
временам зубами галушки.
     "Нет, этот, -- подумал Вакула про  себя,  --  еще  ленивее
Чуба:  тот, по крайней мере, ест ложкою, а этот и руки не хочет
поднять!"
     Пацюк, верно, крепко  занят  был  галушками,  потому  что,
казалось,  совсем  не  заметил  прихода  кузнеца, который, едва
ступивши на порог, отвесил ему пренизкий поклон.
     -- Я к твоей милости  пришел,  Пацюк!  --  сказал  Вакула,
кланяясь снова.
     Толстый Пацюк поднял голову и снова начал хлебать галушки.
     --  Ты,  говорят,  не  во  гнев будь сказано... -- сказал,
собираясь с духом, кузнец, -- я веду об этом речь не для  того,
чтобы  тебе  нанесть какую обиду, -- приходишься немного сродни
черту.
     Проговоря  эти  слова,  Вакула  испугался,  подумав,   что
выразился  все  еще  напрямик  и мало смягчил крепкие слова, и,
ожидая, что Пацюк, схвативши кадушку вместе  с  мискою,  пошлет
ему  прямо  в  голову, отсторонился немного и закрылся рукавом,
чтобы горячая жижа с галушек не обрызгала ему лица.
     Но  Пацюк  взглянул  и  снова   начал   хлебать   галушки.
Ободренный кузнец решился продолжать:
     --  К  тебе  пришел,  Пацюк,  дай  боже  тебе всего, добра
всякого в довольствии, хлеба в пропорции! -- Кузнец иногда умел
ввернуть модное слово; в том он  понаторел  в  бытность  еще  в
Полтаве, когда размалевывал сотнику дощатый забор. -- Пропадать
приходится  мне,  грешному!  ничто  не  помогает  на свете! Что
будет, то будет, приходится просить помощи у самого черта.  Что
ж,  Пацюк? -- произнес кузнец, видя неизменное его молчание, --
как мне быть?
     -- Когда нужно черта, то и  ступай  к  черту!  --  отвечал
Пацюк, не подымая на него глаз и продолжая убирать галушки.
     --  Для  того-то  я  и  пришел  к тебе, -- отвечал кузнец,
отвешивая поклон, -- кроме тебя, думаю, никто на свете не знает
к нему дороги.
     Пацюк ни слова и доедал остальные галушки.
     -- Сделай милость, человек добрый, не откажи! --  наступал
кузнец,  --  свинины  ли,  колбас, муки гречневой, ну, полотна,
пшена  или  иного  прочего,   в   случае   потребности...   как
обыкновенно  между  добрыми  людьми  водится...  не поскупимся.
Расскажи хоть, как, примерно сказать, попасть к нему на дорогу?
     -- Тому не нужно далеко ходить, у кого черт за плечами, --
произнес равнодушно Пацюк, не изменяя своего положения.
     Вакула уставил на него глаза, как  будто  бы  на  лбу  его
написано  было  изъяснение  этих  слов.  "Что  он говорит ?" --
безмолвно спрашивала его мина; а  полуотверстый  рот  готовился
проглотить, как галушку, первое слово. Но Пацюк молчал.
     Тут  заметил  Вакула, что ни галушек, ни кадушки перед ним
не было; но вместо того на полу стояли  две  деревянные  миски:
одна  была  наполнена  варениками, другая сметаною. Мысли его и
глаза невольно  устремились  на  эти  кушанья.  "Посмотрим,  --
говорил  он  сам  себе,  --  как  будет  есть  Пацюк  вареники.
Наклоняться он, верно, не захочет, чтобы хлебать, как  галушки,
да и нельзя: нужно вареник сперва обмакнуть в сметану".
     Только  что  он  успел  это  подумать,  Пацюк разинул рот,
поглядел на вареники и еще сильнее разинул  рот.  В  это  время
вареник  выплеснул из миски, шлепнул в сметану, перевернулся на
другую сторону, подскочил вверх и как  раз  попал  ему  в  рот.
Пацюк  съел  и  снова  разинул рот, и вареник таким же порядком
отправился снова. На себя только  принимал  он  труд  жевать  и
проглатывать.
     "Вишь,   какое   диво!"  --  подумал  кузнец,  разинув  от
удивления рот, и тот же час заметил, что вареник лезет и к нему
в рот и  уже  выказал  губы  сметаною.  Оттолкнувши  вареник  и
вытерши  губы,  кузнец  начал  размышлять  о  том, какие чудеса
бывают на свете и до каких мудростей доводит человека  нечистая
сила,  заметя  притом,  что один только Пацюк может помочь ему.
"Поклонюсь ему еще, пусть растолкует хорошенько...  Однако  что
за  черт!  ведь  сегодня  голодная  кутья,  а  он ест вареники,
вареники скоромные! Что я, в самом деле, за дурак, стою  тут  и
греха набираюсь! Назад!" И набожный кузнец опрометью выбежал из
хаты.
     Однако   ж   черт,   сидевший   в   мешке  и  заранее  уже
радовавшийся, не мог вытерпеть, чтобы ушла  из  рук  его  такая
славная добыча. Как только кузнец опустил мешок, он выскочил из
него и сел верхом ему на шею.
     Мороз  подрал по коже кузнеца; испугавшись и побледнев, не
знал он, что  делать;  уже  хотел  перекреститься...  Но  черт,
наклонив свое собачье рыльце ему на правое ухо, сказал:
     --  Это  я  -- твой друг, все сделаю для товарища и друга!
Денег дам сколько хочешь, -- пискнул он ему  в  левое  ухо.  --
Оксана  будет  сегодня  же наша, -- шепнул он, заворотивши свою
морду снова на правое ухо.
     Кузнец стоял, размышляя.
     -- Изволь, -- сказал он наконец, -- за  такую  цену  готов
быть твоим!
     Черт  всплеснул  руками и начал от радости галопировать на
шее кузнеца. "Теперь-то попался кузнец!-- думал он про себя, --
теперьто я вымещу на  тебе,  голубчик,  все  твои  малеванья  и
небылицы,  взводимые на чертей! Что теперь скажут мои товарищи,
когда узнают, что самый набожнейший из  всего  села  человек  в
моих  руках?"  Тут  черт  засмеялся от радости, вспомнивши, как
будет дразнить в аде все хвостатое племя,  как  будет  беситься
хромой черт, считавшийся между ними первым на выдумки.
     --  Ну,  Вакула!  -- пропищал черт, все так же не слезая с
шеи, как бы опасаясь, чтобы он не убежал, -- ты знаешь, что без
контракта ничего не делают.
     -- Я  готов!  --  сказал  кузнец.  --  У  вас,  я  слышал,
расписываются кровью; постой же, я достану в кармане гвоздь! --
Тут он заложил назад руку -- и хвать черта за хвост.
     --  Вишь,  какой шутник! -- закричал, смеясь, черт. -- Ну,
полно, довольно уже шалить!
     -- Постой, голубчик! -- закричал кузнец, -- а вот это  как
тебе  покажется?  --  При  сем  слове он сотворил крест, и черт
сделался так тих, как ягненок. --  Постой  же,  --  сказал  он,
стаскивая  его  за  хвост  на  землю, -- будешь ты у меня знать
подучивать на грехи добрых людей и  честных  христиан!  --  Тут
кузнец,  не  выпуская  хвоста,  вскочил на него верхом и поднял
руку для крестного знамения.
     -- Помилуй, Вакула! -- жалобно простонал черт, -- все  что
для тебя нужно, все сделаю, отпусти только душу на покаяние: не
клади на меня страшного креста!
     --  А,  вот каким голосом запел, немец проклятый! Теперь я
знаю, что делать. Вези меня сей же час на себе, слышишь,  неси,
как птица!
     -- Куда? -- произнес печальный черт.
     -- В Петембург, прямо к царице!
     И  кузнец обомлел от страха, чувствуя себя подымающимся на
воздух.
     Долго стояла Оксана, раздумывая о странных речах  кузнеца.
Уже   внутри  ее  что-то  говорило,  что  она  слишком  жестоко
поступила  с  ним.  Что,  если  он  в  самом  деле  решится  на
что-нибудь  страшное?  "Чего  доброго!  может  быть,  он с горя
вздумает влюбиться в другую  и  с  досады  станет  называть  ее
первою красавицею на селе? Но нет, он меня любит. Я так хороша!
Он  меня  ни  за  что не променяет; он шалит, прикидывается. Не
пройдет минут десять, как он, верно, придет поглядеть на  меня.
Я  в  самом  деле  сурова.  Нужно  ему  дать, как будто нехотя,
поцеловать себя. То-то он обрадуется!" И ветреная красавица уже
шутила со своими подругами.
     -- Постойте, -- сказала одна из  них,  --  кузнец  позабыл
мешки  свои;  смотрите,  какие  страшные мешки! Он не по-нашему
наколядовал: я думаю, сюда по целой четверти барана  кидали;  а
колбасам  и  хлебам, верно, счету нет! Роскошь! целые праздники
можно объедаться.
     -- Это кузнецовы мешки? -- подхватила  Оксана.  --  Утащим
скорее  их  ко  мне  в хату и разглядим хорошенько, что он сюда
наклал.
     Все со смехом одобрили такое предложение.
     -- Но мы не поднимем их! --  закричала  вся  толпа  вдруг,
силясь сдвинуть мешки.
     --  Постойте,  --  сказала  Оксана,  --  побежим скорее за
санками и отвезем на санках!
     И толпа побежала за санками.
     Пленникам сильно прискучило сидеть в мешках,  несмотря  на
то  что дьяк проткнул для себя пальцем порядочную дыру. Если бы
еще не было народу,  то,  может  быть,  он  нашел  бы  средство
вылезть; но вылезть из мешка при всех, показать себя на смех...
это   удерживало   его,  и  он  решился  ждать,  слегка  только
покряхтывая под невежливыми сапогами Чуба.  Чуб  сам  не  менее
желал  свободы,  чувствуя,  что  под ним лежит что-то такое, на
котором сидеть страх было неловко. Но как скоро услышал решение
своей дочери, то успокоился и не хотел уже вылезть,  рассуждая,
что  к хате своей нужно пройти, по крайней мере, шагов с сотню,
а  может  быть,  и  другую.  Вылезши  же,   нужно   оправиться,
застегнуть  кожух,  подвязать  пояс  --  сколько  работы!  да и
капелюхи остались у Солохи. Пусть же лучше девчата  довезут  на
санках. Но случилось совсем не так, как ожидал Чуб. В то время,
когда  дивчата  побежали  за  санками, худощавый кум выходил из
шинка расстроенный и не в духе.  Шинкарка  никаким  образом  не
решалась   ему   верить  в  долг;  он  хотел  было  дожидаться,
авось-либо придет какой-нибудь набожный  дворянин  и  попотчует
его;  но,  как  нарочно,  все  дворяне  оставались  дома и, как
честные христиане, ели кутью посреди своих домашних.  Размышляя
о  развращении  нравов и о деревянном сердце жидовки, продающей
вино, кум набрел на мешки и остановился в изумлении.
     -- Вишь, какие мешки кто-то бросил на  дороге!  --  сказал
он,  осматриваясь  по  сторонам,  -- должно быть, тут и свинина
есть. Полезло же кому-то счастие  наколядовать  столько  всякой
всячины!   Экие   страшные   мешки!  Положим,  что  они  набиты
гречаниками да коржами, и то  добре.  Хотя  бы  были  тут  одни
паляницы,  и то в шмак: жидовка за каждую паляницу дает осьмуху
водки. Утащить скорее, чтобы кто ни увидел. -- Тут  взвалил  он
себе  на  плеча мешок с Чубом и дьяком, но почувствовал, что он
слишком тяжел. -- Нет, одному будет тяжело несть, -- проговорил
он, -- а вот, как нарочно, идет ткач  Шапуваленко.  Здравствуй,
Остап!
     -- Здравствуй, -- сказал, остановившись, ткач.
     -- Куда идешь?
     -- А так, иду, куда ноги идут.
     -- Помоги, человек добрый, мешки снесть! кто-то колядовал,
да и кинул посереди дороги. Добром разделимся пополам.
     -- Мешки? а с чем мешки, с книшами или паляницами ?
     -- Да, думаю, всего есть.
     Тут выдернули они наскоро из плетня палки, положили на них
мешок и понесли на плечах.
     --  Куда  ж  мы  понесем  его? в шинок? -- спросил дорогою
ткач.
     -- Оно бы и я так думал, чтобы в шинок; но ведь  проклятая
жидовка не поверит, подумает еще, что где-нибудь украли; к тому
же  я  только  что  из шинка. -- Мы отнесем его в мою хату. Нам
никто не помешает: жинки нет дома.
     -- Да точно ли нет дома? -- спросил осторожный ткач.
     -- Слава богу, мы не совсем еще без ума, -- сказал кум, --
черт ли бы принес меня туда, где она. Она, думаю,  протаскается
с бабами до света.
     -- Кто там? -- закричала кумова жена, услышав шум в сенях,
произведенный  приходом  двух  приятелей  с  мешком,  и отворяя
дверь.
     Кум остолбенел.
     -- Вот тебе на! -- произнес ткач, опустя руки.
     Кумова жена была такого рода сокровище,  каких  немало  на
белом  свете.  Так же как и ее муж, она почти никогда не сидела
дома и почти весь день  пресмыкалась  у  кумушек  и  зажиточных
старух,  хвалила  и ела с большим аппетитом и дралась только по
утрам с своим мужем, потому что в это только время и видела его
иногда. Хата их была вдвое старее  шаровар  волостного  писаря,
крыша  в  некоторых  местах  была без соломы. Плетня видны были
одни остатки, потому что всякий выходивший из дому  никогда  не
брал  палки  для  собак,  в  надежде,  что будет проходить мимо
кумова огорода и выдернет любую из его плетня. Печь не топилась
дня по три. Все, что ни напрашивала  нежная  супруга  у  добрых
людей,  прятала  как  можно  подалее  от  своего  мужа  и часто
самоуправно отнимала у него  добычу,  если  он  не  успевал  ее
пропить  в  шинке. Кум, несмотря на всегдашнее хладнокровие, не
любил уступать ей и  оттого  почти  всегда  уходил  из  дому  с
фонарями  под обоими глазами, а дорогая половина, охая, плелась
рассказывать  старушкам  о   бесчинстве   своего   мужа   и   о
претерпенных ею от него побоях.
     Теперь  можно  себе представить, как были озадачены ткач и
кум таким неожиданным явлением. Опустивши мешок, они  заступили
его  собою  и  закрыли  полами; но уже было поздно: кумова жена
хотя и дурно видела старыми глазами, однако ж мешок заметила.
     -- Вот это хорошо! -- сказала она с таким видом, в котором
заметна была радость ястреба. -- Это хорошо,  что  наколядовали
столько!  Вот  так  всегда  делают  добрые  люди; только нет, я
думаю, где-нибудь  подцепили.  Покажите  мне  сейчас,  слышите,
покажите сей же час мешок ваш!
     --   Лысый   черт  тебе  покажет,  а  не  мы,  --  сказал,
приосанясь, кум.
     -- Тебе какое дело? -- сказал ткач, -- мы наколядовали,  а
не ты.
     --  Нет,  ты  мне покажешь, негодный пьяница! -- вскричала
жена, ударив высокого кума кулаком в подбородок и продираясь  к
мешку.
     Но  ткач  и  кум мужественно отстояли мешок и заставили ее
попятиться  назад.  Не  успели  они  оправиться,  как   супруга
выбежала  в  сени  уже  с  кочергою  в  руках. Проворно хватила
кочергою мужа по рукам, ткача  по  спине  и  уже  стояла  возле
мешка.
     -- Что мы допустили ее? -- сказал ткач, очнувшись.
     --  Э,  что  мы допустили! а отчего ты допустил? -- сказал
хладнокровно кум.
     --  У  вас  кочерга,  видно,  железная!  --  сказал  после
небольшого  молчания ткач, почесывая спину. -- Моя жинка купила
прошлый год на ярмарке кочергу, дала пивкопы, --  та  ничего...
не больно.
     Между  тем торжествующая супруга, поставив на пол каганец,
развязала мешок и заглянула в него. Но, верно, старые глаза ее,
которые так хорошо увидели мешок, на этот раз обманулись.
     -- Э,  да  тут  лежит  целый  кабан!  --  вскрикнула  она,
всплеснув от радости в ладоши.
     --  Кабан! слышишь, целый кабан! -- толкал ткач кума. -- А
все ты виноват!
     -- Что ж делать! -- произнес, пожимая плечами, кум.
     -- Как что? чего мы стоим? отнимем мешок! ну, приступай!
     -- Пошла прочь! пошла! это наш кабан! -- кричал, выступая,
ткач.
     -- Ступай, ступай, чертова баба! это  не  твое  добро!  --
говорил, приближаясь, кум.
     Супруга  принялась  снова  за  кочергу, но Чуб в это время
вылез из мешка и стал посреди сеней, потягиваясь, как  человек,
только что пробудившийся от долгого сна.
     Кумова  жена  вскрикнула,  ударивши  об полы руками, и все
невольно разинули рты.
     -- Что ж она, дура,  говорит:  кабан!  Это  не  кабан!  --
сказал кум, выпуча глаза.
     --  Вишь,  какого человека кинуло в мешок! -- сказал ткач,
пятясь от испугу. -- Хоть что хочешь говори, хоть тресни, а  не
обошлось без нечистой силы. Ведь он не пролезет в окошко!
     -- Это кум! -- вскрикнул, вглядевшись, кум.
     --  А  ты  думал  кто?  --  сказал Чуб, усмехаясь. -- Что,
славную я выкинул над вами  штуку?  А  вы  небось  хотели  меня
съесть  вместо  свинины?  Постойте  же,  я вас порадую: в мешке
лежит еще что-то, -- если не кабан, то, наверно, поросенок  или
иная живность. Подо мною беспрестанно что-то шевелилось.
     Ткач  и  кум  кинулись  к  мешку, хозяйка дома уцепилась с
противной стороны, и драка  возобновилась  бы  снова,  если  бы
дьяк, увидевши теперь, что ему некуда скрыться, не выкарабкался
из мешка.
     Кумова жена, остолбенев, выпустила из рук ногу, за которую
начала было тянуть дьяка из мешка.
     --  Вот и другой еще!-- вскрикнул со страхом ткач, -- черт
знает как стало на свете... голова идет кругом... не  колбас  и
не паляниц, а людей кидают в мешки!
     --  Это  дьяк!  -- произнес изумившийся более всех Чуб. --
Вот тебе на! ай да Солоха! посадить в мешок... То-то, я  гляжу,
у  нее  полная хата мешков... Теперь я все знаю: у нее в каждом
мешке сидело по два человека. А я думал,  что  она  только  мне
одному... Вот тебе и Солоха!
     Девушки  немного удивились, не найдя одного мешка. "Нечего
делать, будет с нас и этого", -- лепетала Оксана. Все принялись
за мешок и взвалили его на санки.
     Голова решился молчать, рассуждая: если он закричит, чтобы
его выпустили и развязали мешок, -- глупые дивчата  разбегутся,
подумают,  что  в  мешке сидит дьявол, и он останется на улице,
может быть, до завтра.
     Девушки между тем, дружно взявшись за руки, полетели,  как
вихорь,   с  санками  по  скрыпучему  снегу.  Множество,  шаля,
садилось на санки; другие взбирались на самого  голову.  Голова
решился сносить все. Наконец проехали, отворили настежь двери в
сенях и хате и с хохотом втащили мешок.
     --   Посмотрим,   что-то  лежит  тут,  --  закричали  все,
бросившись развязывать.
     Тут икотка, которая не переставала мучить  голову  во  все
время  сидения его в мешке, так усилилась, что он начал икать и
кашлять во все горло.
     -- Ах, тут сидит кто-то!  --  закричали  все  и  в  испуге
бросились вон из дверей.
     --  Что за черт! куда вы мечетесь как угорелые? -- сказал,
входя в дверь, Чуб.
     -- Ах, батько! -- произнесла  Оксана,  --  в  мешке  сидит
кто-то!
     -- В мешке? где вы взяли этот мешок?
     --  Кузнец  бросил  его  посередь  дороги,  -- сказали все
вдруг.
     "Ну, так, не говорил ли я?.." -- подумал про себя Чуб.
     -- Чего ж вы испугались?  посмотрим.  А  ну-ка,  чоловиче,
прошу  не  погневиться,  что  не  называем по имени и отчеству,
вылезай из мешка!
     Голова вылез.
     -- Ах! -- вскрикнули девушки.
     -- И голова влез туда  же,  --  говорил  про  себя  Чуб  в
недоумении,  меряя  его  с головы до ног, -- вишь как!.. !.. --
более он ничего не мог сказать.
     Голова сам был не меньше смущен и не знал, что начать.
     -- Должно быть, на дворе холодно? -- сказал он,  обращаясь
к Чубу.
     --  Морозец  есть,  --  отвечал Чуб. -- А позволь спросить
тебя, чем ты смазываешь свои сапоги, смальцем или дегтем?
     Он хотел не  то  сказать,  он  хотел  спросить:  "Как  ты,
голова,  залез  в  этот  мешок?"  --  но  сам  не  понимал, как
выговорил совершенно другое.
     -- Дегтем лучше! -- сказал голова. -- Ну, прощай, Чуб!  --
И, нахлобучив капелюхи, вышел из хаты.
     --  Для  чего  спросил  я  сдуру,  чем он мажет сапоги! --
произнес Чуб, поглядывая на двери, в которые вышел  голова.  --
Ай  да  Солоха!  эдакого  человека  засадить  в  мешок!.. Вишь,
чертова баба! А я дурак... да где же тот проклятый мешок?
     -- Я кинула его в угол, там больше ничего нет, --  сказала
Оксана.
     -- Знаю я эти штуки, ничего нет! подайте его сюда: там еще
один сидит!  Встряхните  его  хорошенько...  Что,  нет?.. Вишь,
проклятая баба! А поглядеть на нее -- как святая, как  будто  и
скоромного никогда не брала в рот.
     Но   оставим   Чуба  изливать  на  досуге  свою  досаду  и
возвратимся к кузнецу, потому что уже на дворе, верно, есть час
девятый.
     Сначала страшно показалось Вакуле, когда  поднялся  он  от
земли  на  такую  высоту, что ничего уже не мог видеть внизу, и
пролетел как муха  под  самым  месяцем  так,  что  если  бы  не
наклонился  немного,  то  зацепил  бы его шапкою. Однако ж мало
спустя он ободрился и уже  стал  подшучивать  над  чертом.  Его
забавляло  до  крайности,  как  черт  чихал  и кашлял, когда он
снимал с шеи кипарисный крестик  и  подносил  к  нему.  Нарочно
поднимал  он  руку  почесать  голову,  а  черт,  думая, что его
собираются крестить, летел  еще  быстрее.  Все  было  светло  в
вышине.  Воздух  в  легком серебряном тумане был прозрачен. Все
было видно, и даже можно было  заметить,  как  вихрем  пронесся
мимо  их, сидя в горшке, колдун; как звезды, собравшись в кучу,
играли в жмурки; как  клубился  в  стороне  облаком  целый  рой
духов;  как  плясавший  при  месяце  черт  снял шапку, увидавши
кузнеца, скачущего  верхом;  как  летела  возвращавшаяся  назад
метла,  на  которой,  видно,  только  что  съездила  куда нужно
ведьма... много еще дряни встречали они. Все, видя кузнеца,  на
минуту  останавливалось поглядеть на него и потом снова неслось
далее и продолжало свое; кузнец все летел;  и  вдруг  заблестел
перед ним Петербург весь в огне. (Тогда была по какомуто случаю
иллюминация.)  Черт,  перелетев  через  шлагбаум,  оборотился в
коня, и кузнец увидел себя на лихом бегуне середи улицы.
     Боже мой! стук, гром, блеск; по обеим сторонам громоздятся
четырехэтажные стены; стук копыт коня, звук  колеса  отзывались
громом  и  отдавались  с  четырех  сторон;  домы  росли и будто
подымались из земли  на  каждом  шагу;  мосты  дрожали;  кареты
летали;  извозчики, форейторы кричали; снег свистел под тысячью
летящих со всех сторон саней; пешеходы жались и  теснились  под
домами,  унизанными  плошками,  и  огромные тени их мелькали по
стенам, досягая головою труб и крыш. С  изумлением  оглядывался
кузнец  на все стороны. Ему казалось, что все домы устремили на
него свои бесчисленные огненные очи и глядели. Господ в  крытых
сукном  шубах  он  увидел  так  много,  что не знал, кому шапку
снимать. "Боже ты мой, сколько тут панства! -- подумал  кузнец.
--  Я  думаю,  каждый,  кто  ни  пройдет  по улице в шубе, то и
заседатель, то и заседатель! а те, что катаются в таких  чудных
бричках  со  стеклами,  те  когда  не  городничие,  то,  верно,
комиссары, а может, еще и  больше".  Его  слова  прерваны  были
вопросом  черта:  "Прямо  ли ехать к царице?" "Нет, страшно, --
подумал кузнец. -- Тут где-то,  не  знаю,  пристали  запорожцы,
которые  проезжали  осенью  чрез  Диканьку. Они ехали из Сечи с
бумагами к царице; все бы таки посоветоваться с ними".
     --  Эй,  сатана,  полезай  ко  мне  в  карман  да  веди  к
запорожцам!
     Черт в одну минуту похудел и сделался таким маленьким, что
без труда  влез  к нему в карман. А Вакула не успел оглянуться,
как очутился перед большим домом, вошел, сам не  зная  как,  на
лестницу,  отворил  дверь  и  подался  немного назад от блеска,
увидевши убранную комнату; но немного  ободрился,  узнавши  тех
самых запорожцев, которые проезжали через Диканьку, сидевших на
шелковых  диванах,  поджав под себя намазанные дегтем сапоги, и
куривших самый крепкий табак, называемый обыкновенно корешками.
     --  Здравствуйте,  панове!  помогай  бог  вам!   вот   где
увиделись!  --  сказал  кузнец,  подошевши  близко  и отвесивши
поклон до земли.
     -- Что там за человек? --  спросил  сидевший  перед  самым
кузнецом другого, сидевшего подалее.
     --  А  вы  не познали? -- сказал кузнец, -- это я, Вакула,
кузнец! Когда проезжали осенью через Диканьку,  то  прогостили,
дай боже вам всякого здоровья и долголетия, без малого два дни.
И новую шину тогда поставил на переднее колесо вашей кибитки!
     -- А! -- сказал тот же запорожец, -- это тот самый кузнец,
который малюет важно. Здорово, земляк, зачем тебя бог принес?
     -- А так, захотелось поглядеть, говорят...
     -- Что же земляк, -- сказал, приосанясь, запорожец и желая
показать,  что  он  может  говорить  и по-русски, -- што балшой
город?
     Кузнец и себе не хотел осрамиться и  показаться  новичком,
притом  же,  как  имели  случай видеть выше сего, он знал и сам
грамотный язык.
     -- Губерния знатная! -- отвечал он равнодушно.  --  Нечего
сказать:  домы  балшущие,  картины  висят скрозь важные. Многие
домы исписаны буквами из сусального золота  до  чрезвычайности.
Нечего сказать, чудная пропорция!
     Запорожцы, услышавши кузнеца, так свободно изъясняющегося,
вывели заключение очень для него выгодное.
     -- После потолкуем с тобою, земляк, побольше; теперь же мы
едем сейчас к царице.
     --  К  царице? А будьте ласковы, панове, возьмите и меня с
собою!
     -- Тебя? -- произнес запорожец  с  таким  видом,  с  каким
говорит  дядька  четырехлетнему  своему воспитаннику, просящему
посадить его на настоящую, на большую лошадь. -- Что ты  будешь
там  делать?  Нет, не можно. -- При этом на лице его выразилась
значительная мина. -- Мы, брат, будем с царицей  толковать  про
свое.
     --  Возьмите!  -- настаивал кузнец. -- Проси! -- шепнул он
тихо черту, ударив кулаком по карману.
     Не  успел  он  этого   сказать,   как   другой   запорожец
проговорил:
     -- Возьмем его, в самом деле, братцы!
     -- Пожалуй, возьмем! -- произнесли другие.
     -- Надевай же платье такое, как и мы.
     Кузнец схватился натянуть на себя зеленый жупан, как вдруг
дверь  отворилась  и вошедший с позументами человек сказал, что
пора ехать.
     Чудно'  снова  показалось  кузнецу,  когда  он  понесся  в
огромной карете, качаясь на рессорах, когда с обеих сторон мимо
его   бежали  назад  четырехэтажные  домы  и  мостовая,  гремя,
казалось, сама катилась под ноги лошадям.
     "Боже ты мой, какой свет! -- думал про себя кузнец.  --  У
нас днем не бывает так светло".
     Кареты   остановились   перед  дворцом.  Запорожцы  вышли,
вступили  в  великолепные   сени   и   начали   подыматься   на
блистательно освещенную лестницу.
     --  Что  за  лестница!  -- шептал про себя кузнец, -- жаль
ногами топтать. Экие украшения! Вот, говорят, лгут сказки!  кой
черт лгут! боже ты мой, что за перила! какая работа! тут одного
железа рублей на пятьдесят пошло!
     Уже взобравшись на лестницу, запорожцы прошли первую залу.
Робко   следовал  за  ними  кузнец,  опасаясь  на  каждом  шагу
поскользнуться на паркете. Прошли три залы, кузнец все  еще  не
переставал  удивляться.  Вступивши  в  четвертую,  он  невольно
подошел к висевшей на стене картине. Это была пречистая дева  с
младенцем на руках. "Что за картина! что за чудная живопись! --
рассуждал  он, -- вот, кажется, говорит! кажется, живая! а дитя
святое! и ручки прижало! и усмехается, бедное! а  краски!  боже
ты  мой,  какие  краски!  тут  вохры,  я думаю, и на копейку не
пошло, все ярь да бакан; а голубая так и горит! важная  работа!
должно  быть,  грунт наведен был блейвасом. Сколь, однако ж, ни
удивительны сии малевания, но эта медная  ручка,  --  продолжал
он,  подходя  к  двери  и щупая замок, -- еще большего достойна
удивления. Эк какая чистая выделка! это всё, я думаю,  немецкие
кузнецы, за самые дорогие цены делали..."
     Может быть, долго еще бы рассуждал кузнец, если бы лакей с
галунами  не  толкнул  его  под руку и не напомнил, чтобы он не
отставал  от  других.  Запорожцы  прошли   еще   две   залы   и
остановились.  Тут  велено им было дожидаться. В зале толпилось
несколько  генералов  в  шитых  золотом   мундирах.   Запорожцы
поклонились на все стороны и стали в кучу.
     Минуту   спустя   вошел   в   сопровождении   целой  свиты
величественного роста, довольно плотный человек  в  гетьманском
мундире, в желтых сапожках. Волосы на нем были растрепаны, один
глаз  немного  крив,  на  лице  изображалась какая-то надменная
величавость, во всех движениях видна была привычка  повелевать.
Все  генералы,  которые  расхаживали довольно спесиво в золотых
мундирах, засуетились, и с низкими поклонами, казалось,  ловили
его  каждое слово и даже малейшее движение, чтобы сейчас лететь
выполнять его. Но гетьман не  обратил  даже  и  внимания,  едва
кивнул головою и подошел к запорожцам.
     Запорожцы отвесили все поклон в ноги.
     --  Все  ли  вы  здесь?  -- спросил он протяжно, произнося
слова немного в нос.
     -- Та, вси, батько! -- отвечали запорожцы, кланяясь снова.
     -- Не забудете говорить так, как я вас учил?
     -- Нет батько, не позабудем.
     -- Это царь? -- спросил кузнец одного из запорожцев.
     -- Куда тебе царь! это сам Потемкин, -- отвечал тот.
     В другой комнате послышались голоса,  и  кузнец  не  знал,
куда  деть  свои  глаза  от  множества  вошедших дам в атласных
платьях с  длинными  хвостами  и  придворных  в  шитых  золотом
кафтанах  и  с  пучками  назади.  Он  только видел один блеск и
больше ничего. Запорожцы вдруг все пали на землю и закричали  в
один голос:
     -- Помилуй, мамо! помилуй!
     Кузнец,  не видя ничего, растянулся и сам со всем усердием
на полу.
     -- Встаньте, -- прозвучал над ними повелительный и  вместе
приятный  голос.  Некоторые из придворных засуетились и толкали
запорожцев.
     -- Не встанем, мамо! не встанем! умрем, а на  встанем!  --
кричали запорожцы.
     Потемкин   кусал   себе   губы,   наконец  подошел  сам  и
повелительно шепнул одному из запорожцев. Запорожцы поднялись.
     Тут осмелился и кузнец поднять голову  и  увидел  стоявшую
перед  собою небольшого роста женщину, несколько даже дородную,
напудренную, с голубыми глазами, и вместе с  тем  величественно
улыбающимся  видом,  который  так  умел покорять себе все и мог
только принадлежать одной царствующей женщине.
     -- Светлейший  обещал  меня  познакомить  сегодня  с  моим
народом,  которого я до сих пор еще не видала, -- говорила дама
с голубыми глазами, рассматривая с любопытством запорожцев.  --
Хорошо  ли  вас  здесь  содержат  ?  -- продолжала она, подходя
ближе.
     -- Та спасиби, мамо! Провиянт дают  хороший,  хотя  бараны
здешние  совсем  не  то, что у нас на Запорожье, -- почему ж не
жить как-нибудь?..
     Потемкин   поморщился,   видя,   что   запорожцы   говорят
совершенно не то, чему он их учил...
     Один из запорожцев, приосанясь, выступил вперед:
     --   Помилуй,   мамо!   зачем  губишь  верный  народ?  чем
прогневили? Разве держали  мы  руку  поганого  татарина;  разве
соглашались в чемлибо с турчином; разве изменили тебе делом или
помышлением?  За  что  ж  немилость?  Прежде  слыхали  мы,  что
приказываешь везде строить крепости от нас; после слушали,  что
хочешь  поворотить  в  карабинеры; теперь слышим новые напасти.
Чем виновато запорожское войско?  тем  ли,  что  перевело  твою
армию   через   Перекоп   и  помогло  твоим  енералам  порубать
крымцев?..
     Потемкин молчал и небрежно чистил небольшою щеточкою  свои
бриллианты, которыми были унизаны его руки.
     -- Чего же хотите вы? -- заботливо спросила Екатерина.
     Запорожцы значительно взглянули друг на друга.
     "Теперь  пора!  Царица спрашивает, чего хотите!" -- сказал
сам себе кузнец и вдруг повалился на землю.
     --  Ваше  царское  величество,   не   прикажите   казнить,
прикажите  миловать!  Из  чего,  не  во гнев будь сказано вашей
царской милости, сделаны  черевички,  что  на  ногах  ваших?  Я
думаю,  ни  один швец ни в одном государстве на свете не сумеет
так сделать. Боже ты мой, что, если бы моя жинка  надела  такие
черевики!
     Государыня   засмеялась.   Придворные   засмеялись   тоже.
Потемкин и хмурился и улыбался вместе. Запорожцы начали толкать
под руку кузнеца, думая, не с ума ли он сошел.
     -- Встань! -- сказала ласково государыня. -- Если так тебе
хочется иметь такие башмаки, то это нетрудно сделать. Принесите
ему сей же час башмаки самые дорогие,  с  золотом!  Право,  мне
очень   нравится   это  простодушие!  Вот  вам,  --  продолжала
государыня, устремив  глаза  на  стоявшего  подалее  от  других
средних  лет  человека  с  полным,  но несколько бледным лицом,
которого скромный кафтан с большими перламутровыми  пуговицами,
показывал,  что  он  не  принадлежал  к  числу  придворных,  --
предмет, достойный остроумного пера вашего!
     -- Вы, ваше императорское величество,  слишком  милостивы.
Сюда  нужно, по крайней мере, Лафонтена! -- отвечал, поклонясь,
человек с перламутровыми пуговицами.
     -- По чести скажу вам: я до сих пор без памяти  от  вашего
"Бригадира".  Вы  удивительно  хорошо  читаете!  Однако  ж,  --
продолжала государыня,  обращаясь  снова  к  запорожцам,  --  я
слышала, что на Сечи у вас никогда не женятся.
     --  Як  же,  мамо!  ведь  человеку, сама знаешь, без жинки
нельзя  жить,  --  отвечал   тот   самый   запорожец,   который
разговаривал  с  кузнецом,  и  кузнец удивился, слыша, что этот
запорожец, зная так хорошо грамотный язык, говорит  с  царицею,
как   будто   нарочно,  самым  грубым,  обыкновенно  называемым
мужицким наречием. "Хитрый народ! -- подумал он  сам  себе,  --
верно, недаром он это делает".
     --  Мы  не  чернецы,  --  продолжал  запорожец,  -- а люди
грешные. Падки, как и все честное христианство, до  скоромного.
Есть  у нас не мало таких, которые имеют жен, только не живут с
ними на Сечи. Есть такие, что имеют жен в Польше;  есть  такие,
что  имеют  жен  в  Украйне;  есть  такие,  что  имеют  жен и в
Турещине.
     В это время кузнецу принесли башмаки.
     --  Боже  ты  мой,  что  за  украшение!  --  вскрикнул  он
радостно,  ухватив  башмаки. -- Ваше царское величество! Что ж,
когда  башмаки  такие  на  ногах  и  в  них,  чаятельно,   ваше
благородие,  ходите  и  на  лед  ковзаться, какие ж должны быть
самые ножки? думаю, по малой мере из чистого сахара.
     Государыня,  которая  точно   имела   самые   стройные   и
прелестные   ножки,   не   могла  не  улыбнуться,  слыша  такой
комплимент  из  уст  простодушного  кузнеца,  который  в  своем
запорожском платье мог почесться красавцем, несмотря на смуглое
лицо.
     Обрадованный  таким  благосклонным  вниманием,  кузнец уже
хотел было расспросить хорошенько царицу о всем: правда ли, что
цари едят один  только  мед  да  сало,  и  тому  подобное;  но,
почувствовав,  что  запорожцы  толкают  его  под  бока, решился
замолчать; и когда государыня, обратившись к  старикам,  начала
расспрашивать,  как  у них живут на Сечи, какие обычаи водятся,
-- он, отошедши назад, нагнулся к карману, сказал тихо: "Выноси
меня отсюда скорее!" -- и вдруг очутился за шлагбаумом.
     -- Утонул! ей-богу, утонул! вот чтобы я не сошла  с  этого
места, если не утонул! -- лепетала толстая ткачиха, стоя в куче
диканьских баб посереди улицы.
     --  Что  ж,  разве  я  лгунья какая? разве я у кого-нибудь
корову украла? разве я сглазила кого, что ко мне не имеют веры?
--  кричала  баба  в  козацкой  свитке,  с  фиолетовым   носом,
размахивая  руками.  --  Вот чтобы мне воды не захотелось пить,
если старая Переперчиха не  видела  собственными  глазами,  как
повесился кузнец!
     --  Кузнец  повесился?  вот  тебе  на!  --  сказал голова,
выходивший  от  Чуба,  остановился  и   протеснился   ближе   к
разговаривавшим.
     -- Скажи лучше, чтоб тебе водки не захотелось пить, старая
пьяница!  -- отвечала ткачиха, -- нужно быть такой сумасшедшей,
как ты, чтобы повеситься! Он утонул! утонул в  пролубе!  Это  я
так знаю, как то, что ты была сейчас у шинкарки.
     --   Срамница!   вишь,  чем  стала  попрекать!  --  гневно
возразила баба с фиолетовым носом. --  Молчала  бы,  негодница!
Разве я не знаю, что к тебе дьяк ходит каждый вечер?
     Ткачиха вспыхнула.
     -- Что дьяк? к кому дьяк? что ты врешь?
     --  Дьяк?  --  пропела,  теснясь  к  спорившим, дьячиха, в
тулупе из заячьего меха, крытом синею китайкой. -- Я дам  знать
дьяка! Кто это говорит -- дьяк?
     --  А  вот к кому ходит дьяк! -- сказала баба с фиолетовым
носом, указывая на ткачиху.
     -- Так это ты,  сука,  --  сказала  дьячиха,  подступая  к
ткачихе,  --  так  это ты, ведьма, напускаешь ему туман и поишь
нечистым зельем, чтобы ходил к тебе?
     -- Отвяжись от меня, сатана! -- говорила, пятясь, ткачиха.
     -- Вишь, проклятая ведьма, чтоб ты не дождала детей  своих
видеть,  негодная! Тьфу!.. -- Тут дьячиха плюнула прямо в глаза
ткачихе.
     Ткачиха хотела и  себе  сделать  то  же,  но  вместо  того
плюнула  в  небритую  бороду  голове,  который, чтобы лучше все
слышать, подобрался к самим спорившим.
     -- А, скверная баба! --  закричал  голова,  обтирая  полою
лицо и поднявши кнут. Это движение заставило всех разойтиться с
ругательствами  в разные стороны. -- Экая мерзость! -- повторял
он, продолжая обтираться. -- Так кузнец утонул! Боже ты мой,  а
какой  важный  живописец  был! какие ножи крепкие, серпы, плуги
умел выковывать!  Что  за  сила  была!  Да,  --  продолжал  он,
задумавшись,  --  таких  людей мало у нас на селе. То-то я, еще
сидя в проклятом мешке, замечал, что бедняжка был крепко  не  в
духе.  Вот  тебе  и  кузнец! был, а теперь и нет! А я собирался
было подковать свою рябую кобылу!..
     И, будучи полон таких  христианских  мыслей,  голова  тихо
побрел в свою хату.
     Оксана смутилась, когда до нее дошли такие вести. Она мало
верила  глазам  Переперчихи и толкам баб; она знала, что кузнец
довольно набожен, чтобы решиться погубить свою  душу.  Но  что,
если  он в самом деле ушел с намерением никогда не возвращаться
в село? А вряд ли и в другом месте где найдется такой  молодец,
как  кузнец!  Он  же  так  любил  ее!  Он долее всех выносил ее
капризы! Красавица всю ночь под своим одеялом поворачивалась  с
правого  бока  на  левый,  с  левого  на  правый  -- и не могла
заснуть. То, разметавшись  в  обворожительной  наготе,  которую
ночной  мрак скрывал даже от нее самой, она почти вслух бранила
себя; то, приутихнув, решалась ни о чем  не  думать  --  и  все
думала. И вся горела; и к утру влюбилась по уши в кузнеца.
     Чуб не изъявил ни радости, ни печали об участи Вакулы. Его
мысли  заняты  были одним: он никак не мог позабыть вероломства
Солохи и сонный не переставал бранить ее.
     Настало утро. Вся церковь еще до света была полна  народа.
Пожилые  женщины  в  белых  намитках,  в белых суконных свитках
набожно  крестились  у  самого  входа  церковного.  Дворянки  в
зеленых  и  желтых  кофтах,  а  иные  даже  в  синих кунтушах с
золотыми назади усами, стояли впереди их. Дивчата, у которых на
головах намотана была  целая  лавка  лент,  а  на  шее  монист,
крестов и дукатов, старались пробраться еще ближе к иконостасу.
Но  впереди  всех  были  дворяне  и  простые  мужики с усами, с
чубами, с толстыми шеями и только что  выбритыми  подбородками,
все  большею  частию  в  кобеняках, из-под которых выказывалась
белая, а у иных и синяя свитка. На всех лицах, куда ни взглянь,
виден был  праздник.  Голова  облизывался,  воображая,  как  он
разговеется  колбасою;  дивчата  помышляли о том, как они будут
ковзаться  с  хлопцами  на  льду;  старухи   усерднее,   нежели
когда-либо,  шептали  молитвы.  По всей церкви слышно было, как
козак Свербыгуз клал поклоны. Одна  только  Оксана  стояла  как
будто  не  своя:  молилась  и  не  молилась.  На  сердце  у нее
столпилось столько разных чувств, одно другого  досаднее,  одно
другого  печальнее,  что  лицо  ее выражало одно только сильное
смущение; слезы дрожали на  глазах.  Дивчата  не  могли  понять
этому  причины и не подозревали, чтобы виною был кузнец. Однако
ж не одна Оксана была занята кузнецом. Все миряне заметили, что
праздник -- как будто не праздник; что как  будто  все  чего-то
недостает.  Как на беду, дьяк после путешествия в мешке охрип и
дребезжал едва слышным голосом; правда, приезжий певчий  славно
брал  баса,  но  куда  бы  лучше, если бы и кузнец был, который
всегда, бывало, как только пели "Отче наш" или "Иже  херувимы",
всходил  на крылос и выводил оттуда тем же самым напевом, каким
поют и в  Полтаве.  К  тому  же  он  один  исправлял  должность
церковного  титара.  Уже отошла заутреня; после заутрени отошла
обедня... куда же это, в самом деле, запропастился кузнец?
     Еще быстрее в остальное время ночи несся черт  с  кузнецом
назад.  И  мигом  очутился Вакула около своей хаты. В это время
пропел петух. "Куда? -- закричал он, ухватя за хвост  хотевшего
убежать  черта,  --  постой,  приятель,  еще  не  все: я еще не
поблагодарил тебя". Тут, схвативши хворостину, отвесил  он  ему
три  удара, и бедный черт припустил бежать, как мужик, которого
только  что  выпарил  заседатель.  Итак,  вместо   того   чтобы
провесть,  соблазнить  и  одурачить  других, враг человеческого
рода был сам одурачен. После сего Вакула вошел в сени,  зарылся
в  сено  и  проспал  до обеда. Проснувшись, он испугался, когда
увидел, что солнце уже высоко: "Я проспал заутреню  и  обедню!"
Тут  благочестивый  кузнец  погрузился в уныние, рассуждая, что
это, верно, бог нарочно, в наказание за грешное  его  намерение
погубить  свою  душу,  наслал  сон,  который  не  дал  даже ему
побывать в такой торжественный праздник в церкви. Но, однако ж,
успокоив себя тем, что в следующую неделю исповедается  в  этом
попу и с сегодняшнего же дня начнет бить по пятидесяти поклонов
через  весь  год,  заглянул он в хату; но в ней не было никого.
Видно, Солоха еще не возвращалась. Бережно вынул он  из  пазухи
башмаки  и снова изумился дорогой работе и чудному происшествию
минувшей ночи; умылся, оделся как можно лучше, надел  то  самое
платье,  которое  достал  от запорожцев, вынул из сундука новую
шапку из  решетиловских  смушек  с  синим  верхом,  который  не
надевал еще ни разу с того времени, как купил ее еще в бытность
в  Полтаве; вынул также новый всех цветов пояс; положил все это
вместе с нагайкою в платок и отправился прямо к Чубу.
     Чуб выпучил глаза, когда вошел к нему кузнец, и  не  знал,
чему дивиться: тому ли, что кузнец воскрес, тому ли, что кузнец
смел  к нему прийти, или тому, что он нарядился таким щеголем и
запорожцем. Но еще больше изумился он,  когда  Вакула  развязал
платок  и положил перед ним новехонькую шапку и пояс, какого не
видано было на селе, а сам повалился ему в  ноги  и  проговорил
умоляющим голосом:
     --  Помилуй,  батько! не гневись! вот тебе и нагайка: бей,
сколько душа пожелает, отдаюсь сам; во всем каюсь; бей,  да  не
гневись  только!  Ты  ж  когда-то  братался с покойным батьком,
вместе хлеб-соль ели и магарыч пили.
     Чуб не без тайного удовольствия видел, как кузнец, который
никому на селе в ус не дул, сгибал в руке пятаки и подковы, как
гречневые блины, тот самый кузнец лежал у ног  его..  Чтоб  еще
больше  не уронить себя, Чуб взял нагайку и ударил его три раза
по спине.
     -- Ну, будет с тебя, вставай! старых людей всегда  слушай!
Забудем  все,  что  было меж нами! Ну, теперь говори, чего тебе
хочется?
     -- Отдай, батько, за меня Оксану!
     -- Чуб немного подумал, поглядел на шапку  и  пояс:  шапка
была  чудная,  пояс  также не уступал ей; вспомнил о вероломной
Солохе и сказал решительно:
     -- Добре! присылай сватов!
     -- Ай! -- вскрикнула  Оксана,  переступив  через  порог  и
увидев кузнеца, и вперила с изумлением и радостью в него очи.
     --  Погляди,  какие  я  тебе  принес  черевики!  -- сказал
Вакула, -- те самые, которые носит царица.
     -- Нет! нет! мне не  нужно  черевиков!  --  говорила  она,
махая руками и не сводя с него очей, -- я и без черевиков... --
Далее она не договорила и покраснела.
     Кузнец  подошел  ближе,  взял  ее за руку; красавица и очи
потупила. Еще никогда не была она так чудно хороша. Восхищенный
кузнец тихо поцеловал ее, и лицо  ее  пуще  загорелось,  и  она
стала еще лучше.
     Проезжал  через Диканьку блаженной памяти архиерей, хвалил
место, на котором стоит село, и, проезжая по улице, остановился
перед новою хатою.
     --  А  чья  это  такая  размалеванная  хата?  --   спросил
преосвященный у стоявшей близ дверей красивой женщины с дитятей
на руках.
     --  Кузнеца  Вакулы,  --  сказала  ему,  кланяясь, Оксана,
потому что это именно была она.
     --  Славно!  славная  работа!  --  сказал   преосвященный,
разглядывая  двери  и  окна.  А  окна  все были обведены кругом
красною краскою; на дверях же везде были козаки на  лошадях,  с
трубками в зубах.
     Но  еще больше похвалил преосвященный Вакулу, когда узнал,
что он выдержал церковное покаяние и выкрасил даром весь  левый
крылос  зеленою  краскою  с красными цветами. Это, однако ж, не
все: на стене сбоку, как войдешь в  церковь,  намалевал  Вакула
черта  в  аду, такого гадкого, что все плевали, когда проходили
мимо; а бабы, как только расплакивалось у  них  на  руках  дитя
подносили  его  к  картине  и  говорили:  "Он  бачь,  яка  кака
намалевана!" -- и дитя, удерживая слезенки, косилось на картину
и жалось к груди своей матери.

>>начало