Гоголь Николай Васильевич

Гоголь Николай Васильевич

собрание сочинений Gatchina3000.ru



В начало





 

Николай Гоголь

Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем



Глава I
          ИВАН ИВАНОВИЧ И ИВАН НИКИФОРОВИЧ

     Славная бекеша у Ивана Ивановича! отличнейшая! А какие смушки!  Фу  ты,
пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Я ставлю  бог  знает  что,  если  у
кого-либо найдутся такие! Взгляните, ради бога, на них, - особенно  если  он
станет с кем-нибудь говорить, -  взгляните  сбоку:  что  это  за  объядение!
Описать  нельзя:  бархат!  серебро!  огонь!  Господи   боже   мой!   Николай
Чудотворец, угодник божий! отчего же у меня нет такой  бекеши!  Он  сшил  ее
тогда еще, когда Агафия Федосеевна  не  ездила  в  Киев.  Вы  знаете  Агафию
Федосеевну? та самая, что откусила ухо у заседателя.
     Прекрасный человек Иван Иванович! Какой у него дом в Миргороде!  Вокруг
него со всех сторон навес на дубовых столбах, под  навесом  везде  скамейки.
Иван Иванович, когда сделается слишком жарко,  скинет  с  себя  и  бекешу  и
исподнее, сам останется в одной рубашке и отдыхает под навесом и глядит, что
делается во дворе и на улице. Какие у него яблони и груши под самыми окнами!
Отворите только окно - так ветви и врываются в комнату. Это все перед домом;
а посмотрели бы, что у него в саду! Чего там  нет!  Сливы,  вишни,  черешни,
огородина  всякая,  подсолнечники,  огурцы,  дыни,  стручья,  даже  гумно  и
кузница.
     Прекрасный человек Иван Иванович! Он очень любит дыни. Это его  любимое
кушанье. Как только отобедает и выйдет в одной  рубашке  под  навес,  сейчас
приказывает Гапке принести две дыни. И уже сам разрежет,  соберет  семена  в
особую бумажку и начнет кушать. Потом велит  Гапке  принести  чернильницу  и
сам, собственною рукою, сделает надпись над бумажкою с семенами:  "Сия  дыня
съедена  такого-то  числа".  Если  при  этом  был  какой-нибудь  гость,  то:
"участвовал такой-то".
     Покойный судья  миргородский  всегда  любовался,  глядя  на  дом  Ивана
Ивановича. Да, домишко очень недурен. Мне  нравится,  что  к  нему  со  всех
сторон пристроены сени и сенички, так что если взглянуть на него издали,  то
видны одни только крыши, посаженные одна на другую, что  весьма  походит  на
тарелку, наполненную блинами, а еще лучше на губки, нарастающие  на  дереве.
Впрочем, крыши все крыты очеретом; ива, дуб и две яблони облокотились на них
своими раскидистыми ветвями. Промеж дерев мелькают и выбегают даже на  улицу
небольшие окошки с резными выбеленными ставнями.
     Прекрасный человек Иван Иванович!  Его  знает  и  комиссар  полтавский!
Дорош Тарасович Пухивочка, когда едет из Хорола, то всегда заезжает к  нему.
А протопоп отец Петр, что живет в Колиберде, когда соберется у него  человек
пяток гостей, всегда говорит, что он никого не знает, кто  бы  так  исполнял
долг христианский и умел жить, как Иван Иванович.
     Боже, как летит время! уже  тогда  прошло  более  десяти  лет,  как  он
овдовел. Детей у него не было. У Гапки есть дети и бегают  часто  по  двору.
Иван Иванович всегда дает каждому из них или  по  бублику,  или  по  кусочку
дыни, или грушу. Гапка у него носит ключи от комор и погребов;  от  большого
же сундука, что стоит в его спальне, и от средней коморы ключ Иван  Иванович
держит у себя и не любит никого туда пускать. Гапка, девка здоровая, ходит в
запаске, с свежими икрами и щеками.
     А какой богомольный  человек  Иван  Иванович!  Каждый  воскресный  день
надевает он бекешу  и  идет  в  церковь.  Взошедши  в  нее,  Иван  Иванович,
раскланявшись на все стороны, обыкновенно  помещается  на  крылосе  и  очень
хорошо подтягивает басом. Когда же окончится служба, Иван Иванович никак  не
утерпит, чтоб не обойти всех нищих. Он бы, может быть, и не  хотел  заняться
таким скучным делом, если бы не побуждала его к тому природная доброта.
     -  Здорово,  небого1!  -  обыкновенно  говорил  он,   отыскавши   самую
искалеченную бабу, в изодранном, сшитом  из  заплат  платье.  -  Откуда  ты,
бедная?
     - Я, паночку, из хутора пришла: третий  день,  как  не  пила,  не  ела,
выгнали меня собственные дети.
     - Бедная головушка, чего ж ты пришла сюда?
     - А так, паночку, милостыни просить, не  даст  ли  кто-нибудь  хоть  на
хлеб.
     - Гм! что ж, тебе разве хочется хлеба?  -  обыкновенно  спрашивал  Иван
Иванович.
     - Как не хотеть! голодна, как собака.
     - Гм! - отвечал обыкновенно Иван Иванович. - Так тебе,  может,  и  мяса
хочется?
     - Да все, что милость ваша даст, всем буду довольна.
     - Гм! разве мясо лучше хлеба?
     - Где уж голодному разбирать. Все, что пожалуете, все хорошо.
     При этом старуха обыкновенно протягивала руку.
     - Ну, ступай же с богом, - говорил Иван Иванович. - Чего ж  ты  стоишь?
ведь я тебя не бью! - и, обратившись  с  такими  расспросами  к  другому,  к
третьему, наконец возвращается домой или заходит выпить рюмку водки к соседу
Ивану Никифоровичу, или к судье, или к городничему.
     Иван Иванович очень любит, если  ему  кто-нибудь  сделает  подарок  или
гостинец. Это ему очень нравится.
     Очень хороший также человек Иван  Никифорович.  Его  двор  возле  двора
Ивана Ивановича. Они такие между собою приятели, какие свет  не  производил.
Антон Прокофьевич Пупопуз, который до сих пор еще ходит в коричневом сюртуке
с голубыми рукавами и  обедает  по  воскресным  дням  у  судьи,  обыкновенно
говорил,  что  Ивана  Никифоровича  и  Ивана  Ивановича  сам   черт   связал
веревочкой. Куда один, туда и другой плетется.
     Иван Никифорович никогда не  был  женат.  Хотя  проговаривали,  что  он
женился, но это совершенная ложь. Я очень хорошо знаю Ивана  Никифоровича  и
могу сказать, что он даже не имел намерения жениться. Откуда выходят все эти
сплетни? Так, как пронесли было, что  Иван  Никифорович  родился  с  хвостом
назади. Но эта выдумка так нелепа и вместе гнусна и неприлична, что  я  даже
не почитаю нужным опровергать пред просвещенными  читателями,  которым,  без
всякого сомнения, известно,  что  у  одних  только  ведьм,  и  то  у  весьма
немногих, есть назади хвост, которые, впрочем, принадлежат более к  женскому
полу, нежели к мужескому.
     Несмотря на большую приязнь, эти редкие друзья не  совсем  были  сходны
между собою. Лучше всего  можно  узнать  характеры  их  из  сравнения:  Иван
Иванович имеет необыкновенный дар говорить чрезвычайно приятно. Господи, как
он говорит! Это ощущение можно сравнить только с тем, когда  у  вас  ищут  в
голове или потихоньку проводят пальцем по вашей пятке. Слушаешь, слушаешь  -
и голову повесишь. Приятно! чрезвычайно приятно! как сон после купанья. Иван
Никифорович, напротив; больше молчит, но зато если влепит словцо, то держись
только: отбреет лучше всякой бритвы. Иван Иванович худощав и высокого роста;
Иван Никифорович немного ниже, но зато распространяется в толщину. Голова  у
Ивана Ивановича похожа на редьку хвостом вниз; голова Ивана Никифоровича  на
редьку хвостом вверх. Иван Иванович только после обеда лежит в одной рубашке
под навесом;  ввечеру  же  надевает  бекешу  и  идет  куда-нибудь  -  или  к
городовому магазину, куда он поставляет муку, или в поле  ловить  перепелов.
Иван Никифорович лежит весь день на крыльце, - если не слишком жаркий  день,
то обыкновенно выставив спину на солнце, - и  никуда  не  хочет  идти.  Если
вздумается утром, то пройдет по двору, осмотрит хозяйство, и опять на покой.
В  прежние  времена  зайдет,  бывало,  к  Ивану  Ивановичу.  Иван   Иванович
чрезвычайно тонкий человек  и  в  порядочном  разговоре  никогда  не  скажет
неприличного слова и тотчас обидится, если  услышит  его.  Иван  Никифорович
иногда не обережется; тогда обыкновенно  Иван  Иванович  встает  с  места  и
говорит: "Довольно, довольно, Иван Никифорович; лучше скорее на солнце,  чем
говорить такие богопротивные слова". Иван Иванович очень сердится, если  ему
попадется в борщ муха: он тогда выходит из себя - и тарелку кинет, и хозяину
достанется. Иван Никифорович чрезвычайно любит купаться и,  когда  сядет  по
горло в воду, велит поставить также в воду стол и  самовар,  и  очень  любит
пить чай в такой прохладе. Иван Иванович бреет бороду  в  неделю  два  раза;
Иван  Никифорович  один  раз.  Иван  Иванович  чрезвычайно  любопытен.  Боже
сохрани, если что-нибудь начнешь ему рассказывать, да не доскажешь!  Если  ж
чем  бывает  недоволен,  то  тотчас  дает  заметить  это.  По   виду   Ивана
Никифоровича чрезвычайно трудно узнать, доволен ли он  или  сердит;  хоть  и
обрадуется чему-нибудь, то не покажет. Иван  Иванович  несколько  боязливого
характера. У Ивана Никифоровича, напротив того,  шаровары  в  таких  широких
складках, что если бы раздуть их, то в них можно бы поместить  весь  двор  с
амбарами  и  строением.  У  Ивана  Ивановича  большие  выразительные   глаза
табачного цвета и рот несколько похож на букву ижицу; у  Ивана  Никифоровича
глаза маленькие, желтоватые, совершенно пропадающие между  густых  бровей  и
пухлых щек, и нос в виде спелой сливы. Иван Иванович  если  попотчивает  вас
табаком, то всегда наперед лизнет языком крышку табакерки, потом щелкнет  по
ней пальцем и, поднесши, скажет, если вы с ним знакомы:  "Смею  ли  просить,
государь мой, об одолжении?"; если  же  незнакомы,  то:  "Смею  ли  просить,
государь мой, не имея чести знать чина, имени и  отечества,  об  одолжении?"
Иван же Никифорович дает вам прямо в руки  рожок  свой  и  прибавит  только:
"Одолжайтесь". Как Иван Иванович, так и  Иван  Никифорович  очень  не  любят
блох; и оттого ни Иван Иванович, ни Иван Никифорович никак не пропустят жида
с товарами, чтобы не купить у него эликсира в разных  баночках  против  этих
насекомых,  выбранив  наперед  его  хорошенько  за  то,  что  он  исповедует
еврейскую веру.
     Впрочем, несмотря на некоторые несходства, как  Иван  Иванович,  так  и
Иван Никифорович прекрасные люди.



Глава II,
    ИЗ КОТОРОЙ  МОЖНО  УЗНАТЬ, ЧЕГО  ЗАХОТЕЛОСЬ  ИВАНУ  ИВАНОВИЧУ,  О  ЧЕМ
ПРОИСХОДИЛ РАЗГОВОР МЕЖДУ ИВАНОМ  ИВАНОВИЧЕМ И  ИВАНОМ  НИКИФОРОВИЧЕМ  
И  ЧЕМ  ОН ОКОНЧИЛСЯ

     Утром, это было в июле месяце, Иван Иванович лежал  под  навесом.  День
был жарок, воздух  сух  и  переливался  струями.  Иван  Иванович  успел  уже
побывать за городом у косарей и на хуторе, успел  расспросить  встретившихся
мужиков и баб, откуда, куда и почему; уходился  страх  и  прилег  отдохнуть.
Лежа, он долго оглядывал коморы, двор, сараи,  кур,  бегавших  по  двору,  и
думал про себя: "Господи боже мой, какой я хозяин! Чего у меня  нет?  Птицы,
строение, амбары, всякая прихоть, водка перегонная настоянная; в саду груши,
сливы; в огороде мак, капуста, горох... Чего ж еще нет у меня? .. Хотел бы я
знать, чего нет у меня?"
     Задавши себе такой глубокомысленный вопрос, Иван Иванович задумался;  а
между тем глаза его отыскали новые предметы, перешагнули чрез забор  в  двор
Ивана Никифоровича и  занялись  невольно  любопытным  зрелищем.  Тощая  баба
выносила по порядку залежалое платье и развешивала его на протянутой веревке
выветривать. Скоро старый мундир с изношенными обшлагами протянул на  воздух
рукава и обнимал парчовую кофту, за ним высунулся  дворянский,  с  гербовыми
пуговицами, с отъеденным воротником; белые казимировые панталоны с  пятнами,
которые когда-то натягивались на ноги Ивана  Никифоровича  и  которые  можно
теперь натянуть разве на его пальцы.За ними скоро  повисли  другие,  в  виде
буквы Л. Потом синий козацкий бешмет,  который  шил  себе  Иван  Никифорович
назад тому лет двадцать, когда готовился было вступить в милицию и  отпустил
было уже усы. Наконец, одно к одному, выставилась шпага, породившая на шпиц,
торчавший в воздухе. Потом завертелись  фалды  чего-то  похожего  на  кафтан
травяно-зеленого цвета, с медными пуговицами величиною в пятак.  Из-за  фалд
выглянул жилет, обложенный золотым позументом, с большим  вырезом  напереди.
Жилет скоро закрыла старая юбка покойной бабушки,  с  карманами,  в  которые
можно было положить по арбузу. Все, мешаясь  вместе,  составляло  для  Ивана
Ивановича очень занимательное зрелище, между тем как лучи солнца,  охватывая
местами синий или зеленый рукав, красный обшлаг или часть золотой парчи, или
играя на шпажном шпице, делали его чем-то  необыкновенным,  похожим  на  тот
вертеп, который развозят по хуторам кочующие пройдохи. Особливо когда  толпа
народа, тесно сдвинувшись, глядит на царя Ирода  в  золотой  короне  или  на
Антона, ведущего козу; за вертепом визжит скрыпка; цыган бренчит  руками  по
губам своим вместо барабана, а солнце заходит, и  свежий  холод  южной  ночи
незаметно прижимается сильнее к свежим плечам и грудям полных хуторянок.
     Скоро старуха вылезла из кладовой, кряхтя  и  таща  на  себе  старинное
седло с оборванными стременами, с истертыми кожаными чехлами для пистолетов,
с чепраком когда-то алого цвета, с золотым шитьем и медными бляхами.
     "Вот глупая баба! - подумал Иван Иванович, - она еще вытащит  и  самого
Ивана Никифоровича проветривать!"
     И точно: Иван Иванович не совсем ошибся в своей  догадке.  Минут  через
пять воздвигнулись нанковые шаровары Ивана Никифоровича и заняли собою почти
половину двора. После этого она вынесла еще шапку и ружье.
     "Что ж это значит? - подумал Иван Иванович, - я не видел никогда  ружья
у Ивана Никифоровича. Что ж это он? стрелять не стреляет, а ружье держит! На
что ж оно ему? А вещица славная! Я давно себе хотел достать такое. Мне очень
хочется иметь это ружьецо; я люблю позабавиться ружьецом".
     - Эй, баба, баба! - закричал Иван Иванович, кивая пальцем.
     Старуха подошла к забору.
     - Что это у тебя, бабуся, такое?
     - Видите сами, ружье.
     - Какое ружье?
     - Кто его знает какое! Если б оно было мое, то я, может быть,  и  знала
бы, из чего оно сделано. Но оно панское.
     Иван Иванович встал и  начал  рассматривать  ружье  со  всех  сторон  и
позабыл дать выговор старухе  за  то,  что  повесила  его  вместе  с  шпагою
проветривать.
     - Оно, должно думать, железное, - продолжала старуха.
     - Гм! железное.  Отчего  ж  оно  железное?  -  говорил  про  себя  Иван
Иванович. - А давно ли оно у пана?
     - Может быть, и давно.
     - Хорошая вещица - продолжал Иван Иванович. - Я выпрошу  его.  Что  ему
делать с ним? Или променяюсь на что-нибудь. Что, бабуся, дома пан?
     - Дома.
     - Что он? лежит?
     - Лежит.
     - Ну, хорошо; я приду к нему.
     Иван Иванович оделся, взял в руки суковатую палку от собак, потому  что
в Миргороде гораздо более их попадается на улице, нежели людей, и пошел.
     Двор Ивана Никифоровича хотя был возле двора Ивана  Ивановича  и  можно
было перелезть из одного в другой через  плетень,  однако  ж  Иван  Иванович
пошел улицею. С этой улицы нужно было перейти в переулок,  который  был  так
узок, что если случалось встретиться в нем двум повозкам в одну  лошадь,  то
они уже не могли разъехаться и оставались в  таком  положении  до  тех  пор,
покамест, схвативши за задние колеса, не вытаскивали их каждую  в  противную
сторону на улицу. Пешеход же убирался, как цветами, репейниками,  росшими  с
обеих сторон возле забора. На этот переулок выходили с одной  стороны  сарай
Ивана Ивановича, с другой - амбар, ворота и голубятня Ивана Никифоровича.
     Иван Иванович подошел к воротам, загремел щеколдой:  извнутри  поднялся
собачий лай; но  разношерстная  стая  скоро  побежала,  помахивая  хвостами,
назад, увидевши, что это было знакомое лицо. Иван Иванович перешел двор,  на
котором  пестрели  индейские   голуби,   кормимые   собственноручно   Иваном
Никифоровичем, корки арбузов и  дынь,  местами  зелень,  местами  изломанное
колесо, или обруч из бочки, или валявшийся мальчишка в запачканной  рубашке,
- картина, которую любят живописцы! Тень от  развешанных  платьев  покрывала
почти весь двор и  сообщала  ему  некоторую  прохладу.  Баба  встретила  его
поклоном и, зазевавшись, стала на одном  месте.  Перед  домом  охорашивалось
крылечко с навесом на двух дубовых столбах -  ненадежная  защита  от  солнца
которое в это время в Малороссии не любит шутить и обливает пешехода  с  ног
до головы жарким потом. Из этого можно было видеть, как сильно было  желание
у Ивана Ивановича приобресть необходимую вещь,  когда  он  решился  выйти  в
такую пору, изменив даже своему всегдашнему обыкновению прогуливаться только
вечером.
     Комната, в которую вступил Иван Иванович, была совершенно темна, потому
что ставни были закрыты, и  солнечный  луч,  проходя  в  дыру,  сделанную  в
ставне, принял радужный цвет и, ударяясь в противостоящую стену, рисовал  на
ней пестрый ландшафт из очеретяных  крыш,  дерев  и  развешанного  на  дворе
платья, все только в  обращенном  виде.  От  этого  всей  комнате  сообщался
какой-то чудный полусвет.
     - Помоги бог!- сказал Иван Иванович.
     - А! здравствуйте, Иван Иванович! -  отвечал  голос  из  угла  комнаты.
Тогда  только  Иван  Иванович  заметил  Ивана  Никифоровича,   лежащего   на
разостланном на полу ковре. - Извините, что я перед вами в натуре.
     Иван Никифорович лежал безо всего, даже без рубашки.
     - Ничего. Почивали ли вы сегодня, Иван Никифорович?
     - Почивал. А вы почивали, Иван Иванович?
     - Почивал.
     - Так вы теперь и встали?
     - Я теперь встал? Христос с вами, Иван Никифорович! как можно спать  до
сих пор! Я  только  что  приехал  из  хутора.  Прекрасные  жита  по  дороге!
восхитительные! и сено такое рослое, мягкое, злачное!
     - Горпина! - закричал Иван Никифорович, - принеси Ивану Ивановичу водки
да пирогов со сметаною.
     - Хорошее время сегодня.
     - Не хвалите, Иван Иванович. Чтоб его черт  взял!  некуда  деваться  от
жару.
     - Вот-таки нужно помянуть черта. Эй, Иван Никифорович! Вы вспомните мое
слово, да уже будет поздно: достанется вам на  том  свете  за  богопротивные
слова.
     - Чем же я обидел вас, Иван Иванович? Я не тронул ни  отца,  ни  матери
вашей. Не знаю, чем я вас обидел.
     - Полно уже, полно, Иван Никифорович!
     - Ей-богу, я не обидел вас, Иван Иванович!
     - Странно, что перепела до сих пор нейдут под дудочку.
     - Как вы себе хотите, думайте, что вам угодно, только я вас  не  обидел
ничем.
     - Не знаю, отчего они нейдут, - говорил Иван Иванович, как бы не слушая
Ивана Никифоровича. - Время ли  не  приспело  еще,  только  время,  кажется,
такое, какое нужно.
     - Вы говорите, что жита хорошие?
     - Восхитительные жита, восхитительные!
     За сим последовало молчание.
     - Что эти вы, Иван Никифорович, платье развешиваете? -  наконец  сказал
Иван Иванович.
     - Да, прекрасное, почти новое платье загноила  проклятая  баба.  Теперь
проветриваю; сукно тонкое, превосходное, только вывороти  -  и  можно  снова
носить.
     - Мне там понравилась одна вещица, Иван Никифорович.
     - Какая?
     - Скажите, пожалуйста, на что вам это ружье, что выставлено выветривать
вместе с платьем? - Тут Иван Иванович поднес табаку. - Смею  ли  просить  об
одолжении?
     - Ничего, одолжайтесь! я понюхаю своего! - При  этом  Иван  Никифорович
пощупал вокруг себя и достал рожок. - Вот глупая баба, так она и ружье  туда
же повесила! Хороший табак жид делает в Сорочинцах. Я не знаю, что он кладет
туда, а такое душистое! На канупер немножко похоже. Вот  возьмите,  раздуйте
немножко во рту. Не правда ли, похоже на канупер? Возьмите, одолжайтесь!
     - Скажите, пожалуйста, Иван Никифорович,  я  все  насчет  ружья:что  вы
будете с ним делать? ведь оно вам не нужно.
     - Как не нужно? а случится стрелять?
     - Господь с вами, Иван Никифорович, когда же вы будете стрелять?  Разве
по втором пришествии. Вы, сколько я знаю и другие  запомнят,  ни  одной  еще
качки2 не убили, да и ваша натура не так уже господом богом  устроена,  чтоб
стрелять. Вы имеете осанку и фигуру важную. Как же вам таскаться по болотам,
когда ваше платье, которое не во всякой  речи  прилично  назвать  по  имени,
проветривается и теперь еще, что же  тогда?  Нет,  вам  нужно  иметь  покой,
отдохновение.(Иван Иванович, как  упомянуто  выше,  необыкновенно  живописно
говорил, когда нужно было убеждать  кого.  Как  он  говорил!  Боже,  как  он
говорил!) Да, так вам нужны приличные поступки. Послушайте, отдайте его мне!
     - Как можно! это ружье дорогое. Таких ружьев теперь не сыщете нигде. Я,
еще как собирался в милицию, купил его у турчина. А теперь бы то так вдруг и
отдать его? Как можно? это вещь необходимая.
     - На что же она необходимая?
     - Как  на  что?  А  когда  нападут  на  дом  разбойники...  Еще  бы  не
необходимая. Слава тебе господи! теперь я  спокоен  и  не  боюсь  никого.  А
отчего? Оттого, что я знаю что у меня стоит в коморе ружье
     - Хорошее ружье! Да у него, Иван Никифорович, замок испорчен.
     - Что ж, что испорчен? Можно починить. Нужно только смазать  конопляным
маслом, чтоб не ржавел.
     - Из ваших слов, Иван Никифорович, я никак не  вижу  дружественного  ко
мне расположения. Вы ничего не хотите сделать для меня в знак приязни.
     - Как же это вы говорите, Иван Иванович, что я вам не оказываю  никакой
приязни? Как вам не совестно! Ваши волы пасутся на моей степи, и я  ни  разу
не занимал их. Когда едете в Полтаву,всегда просите у меня повозки, и что ж?
разве я отказал когда? Ребятишки ваши перелезают чрез плетень в мой  двор  и
играют с моими собаками - я ничего не говорю: пусть  себе  играют,  лишь  бы
ничего не трогали! пусть себе играют!
     - Когда не хотите подарить, так, пожалуй, поменяемся.
     - Что ж вы дадите мне за него? - При этом Иван Никифорович  облокотился
на руку и поглядел на Ивана Ивановича.
     - Я вам дам за него бурую свинью, ту самую,  что  я  откормил  в  сажу.
Славная свинья! Увидите, если на следующий год она не наведет вам поросят.
     - Я не знаю, как вы, Иван Иванович, можете это  говорить,  на  что  мне
свинья ваша? Разве черту поминки делать.
     - Опять! без черта-таки нельзя обойтись! Грех вам, ей-богу, грех,  Иван
Никифорович!
     - Как же вы, в самом деле, Иван Иванович, даете за ружье черт знает что
такое: свинью!
     - Отчего же она - черт знает что такое, Иван Никифорович ?
     - Как  же,  вы  бы  сами  посудили  хорошенько.  Это-таки  ружье,  вещь
известная; а то - черт знает что такое: свинья! Если бы вы не говорили, я бы
мог это принять в обидную для себя сторону.
     - Что ж нехорошего заметили вы в свинье?
     - За кого же, в самом деле, вы принимаете меня? чтоб я свинью...
     - Садитесь,садитесь!не буду уже...Пусть вам остается ваше ружье, пускай
себе сгниет и перержавеет, стоя в углу в комоде, - не хочу больше говорить о
нем.
     После этого последовало молчание.
     - Говорят, - начал Иван Иванович, - что три короля объявили войну  царю
нашему.
     - Да, говорил мне Петр Федорович. Что ж это за война? и отчего она?
     - Наверное не можно сказать, Иван Никифорович, за что она.  Я  полагаю,
что короли хотят, чтобы мы все приняли турецкую веру.
     - Вишь, дурни, чего захотели! - произнес Иван Никифорович,  приподнявши
голову.
     - Вот видите, а царь наш и  объявил  им  за  то  войну.  Нет,  говорит,
примите вы сами веру Христову!
     - Что ж? ведь наши побьют их, Иван Иванович!
     - Побьют. Так не хотите, Иван Никифорович, менять ружьеца?
     -  Мне  странно,  Иван  Иванович:  вы,  кажется,   человек,   известный
ученостью, а говорите, как недоросль. Что бы я за дурак такой...
     - Садитесь, садитесь. Бог с ним! пусть оно себе околеет; не буду больше
говорить!..
     В это время принесли закуску.
     Иван Иванович выпил рюмку и закусил пирогом с сметаною.
     - Слушайте, Иван Никифорович. Я вам дам, кроме свиньи,  еще  два  мешка
овса, ведь овса вы не сеяли. Этот год все равно  вам  нужно  будет  покупать
овес.
     - Ей-богу, Иван Иванович, с вами говорить нужно, гороху наевшись.  (Это
еще ничего, Иван Никифорович и не такие фразы отпускает.) Где видано,  чтобы
кто ружье променял на два мешка овса? Небось бекеши своей не поставите.
     - Но вы позабыли, Иван Никифорович, что я и свинью еще даю вам.
     - Как! два мешка овса и свинью за ружье?
     - Да что ж, разве мало?
     - За ружье?
     - Конечно, за ружье.
     - Два мешка за ружье?
     - Два мешка не пустых, а с овсом; а свинью позабыли?
     - Поцелуйтесь с своею свиньею,а коли не хотите, так с чертом!
     - О! вас зацепи только!  Увидите:  нашпигуют  вам  на  том  свете  язык
горячими иголками за такие богомерзкие слова. После разговору с вами нужно и
лицо и руки умыть, и самому окуриться.
     - Позвольте, Иван Иванович; ружье вещь  благородная,  самая  любопытная
забава, притом и украшение в комнате приятное...
     - Вы, Иван Никифорович, разносились так с своим ружьем,  как  дурень  с
писаною торбою, - сказал Иван Иванович с досадою, потому  что  действительно
начинал уже сердиться.
     - А вы, Иван Иванович, настоящий гусак3.
     Если бы Иван Никифорович не сказал этого слова,  то  они  бы  поспорили
между собою и разошлись, как всегда, приятелями; но теперь произошло  совсем
другое. Иван Иванович весь вспыхнул.
     - Что вы такое сказали, Иван Никифорович? - спросил он, возвысив голос.
     - Я сказал, что вы похожи на гусака, Иван Иванович!
     - Как же вы смели, сударь, позабыв и  приличие  и  уважение  к  чину  и
фамилии человека, обесчестить таким поносным именем?
     - Что ж тут поносного? Да  чего  вы,  в  самом  деле,  так  размахались
руками, Иван Иванович?
     - Я повторяю, как вы осмелились, в противность всех  приличий,  назвать
меня гусаком?
     - Начхать я вам на голову, Иван Иванович! Что вы так раскудахтались?
     Иван Иванович не мог более владеть собою: губы его дрожали; рот изменил
обыкновенное положение ижицы, а сделался похожим на О: глазами он так мигал,
что сделалось страшно. Это было у Ивана Ивановича чрезвычайно  редко.  Нужно
было для этого его сильно рассердить.
     - Так я ж вам объявляю, - произнес Иван Иванович, - что я знать вас  не
хочу!
     -  Большая  беда!  ей-богу,  не  заплачу  от  этого!  -  отвечал   Иван
Никифорович.
     Лгал, лгал, ей-богу, лгал! ему очень было досадно это.
     - Нога моя не будет у вас в доме
     - Эге-ге! - сказал Иван Никифорович, с досады не зная сам, что  делать,
и, против обыкновения, встав  на  ноги.  -  Эй,  баба,  хлопче!  -  При  сем
показалась из-за дверей та самая тощая  баба  и  небольшого  роста  мальчик,
запутанный в длинный и широкий сюртук. - Возьмите Ивана Ивановича за руки да
выведите его за двери!
     - Как! Дворянина? - закричал с чувством достоинства и негодования  Иван
Иванович. - Осмельтесь только! подступите! Я вас  уничтожу  с  глупым  вашим
паном! Ворон не найдет места вашего! (Иван  Иванович  говорил  необыкновенно
сильно, когда душа его бывала потрясена.)
     Вся группа представляла сильную  картину:  Иван  Никифорович,  стоявший
посреди  комнаты  в  полной  красоте  своей  без  всякого  украшения!  Баба,
разинувшая рот и выразившая на лице самую бессмысленную, исполненную  страха
мину! Иван  Иванович  с  поднятою  вверх  рукою,  как  изображались  римские
трибуны! Это была необыкновенная минута! спектакль великолепный! И между тем
только один был зрителем: это был мальчик  в  неизмеримом  сюртуке,  который
стоял довольно покойно и чистил пальцем свой нос.
     Наконец Иван Иванович взял шапку свою.
     - Очень хорошо  поступаете  вы,  Иван  Никифорович!  прекрасно!  Я  это
припомню вам.
     - Ступайте, Иван Иванович, ступайте!да глядите, не попадайтесь  мне:  а
не то я вам, Иван Иванович, всю морду побью!
     - Вот вам за это, Иван Никифорович! - отвечал Иван  Иванович,  выставив
ему кукиш и хлопнув за собою дверью, которая с визгом захрипела и отворилась
снова.
     Иван Никифорович показался в дверях и что-то  хотел  присовокупить,  но
Иван Иванович уже не оглядывался и летел со двора.



Глава III,
     ЧТО ПРОИЗОШЛО ПОСЛЕ ССОРЫ ИВАНА ИВАНОВИЧА С ИВАНОМ НИКИФОРОВИЧЕМ?

     Итак, два почтенные мужа,  честь  и  украшение  Миргорода,  поссорились
между собою! и за что? за вздор, за гусака. Не захотели видеть  друг  друга,
прервали все связи, между тем как прежде были известны за самых  неразлучных
друзей! Каждый день, бывало, Иван Иванович и Иван Никифорович посылают  друг
к другу узнать о здоровье и часто переговариваются друг  с  другом  с  своих
балконов и говорят друг другу такие приятные речи,что  сердцу  любо  слушать
было. По воскресным дням, бывало, Иван Иванович в  штаметовой  бекеше,  Иван
Никифорович в нанковом желто-коричневом казакине отправляются почти об  руку
друг  с  другом  в  церковь.  И  если  Иван  Иванович,  который  имел  глаза
чрезвычайно зоркие, первый замечал лужу или какую-нибудь  нечистоту  посреди
улицы, что бывает иногда в Миргороде, то всегда говорил Ивану  Никифоровичу:
"Берегитесь, не ступите сюда ногою, ибо здесь нехорошо". Иван Никифорович, с
своей стороны,показывал тоже самые трогательные знаки дружбы и,  где  бы  ни
стоял далеко, всегда протянет к Ивану Ивановичу руку с рожком,  примолвивши:
"Одолжайтесь!" А какое прекрасное хозяйство у обоих!.. И  эти  два  друга...
Когда я услышал об этом, то меня как  громом  поразило!  Я  долго  не  хотел
верить:боже праведный! Иван  Иванович  поссорился  с  Иваном  Никифоровичем!
Такие достойные люди! Что ж теперь прочно на этом свете?
     Когда Иван Иванович пришел  к  себе  домой,  то  долго  был  в  сильном
волнении. Он, бывало, прежде всего  зайдет  в  конюшню  посмотреть,  ест  ли
кобылка сено (у Ивана Ивановича кобылка саврасая, с лысинкой на лбу; хорошая
очень лошадка); потом покормит индеек и поросенков из своих рук и тогда  уже
идет в покои, где или делает деревянную посуду (он очень  искусно,  не  хуже
токаря,  умеет  выделывать  разные  вещи  из  дерева),  или  читает  книжку,
печатанную у Любия Гария и Попова (названия  ее  Иван  Иванович  не  помнит,
потому что девка уже очень давно оторвала верхнюю часть  заглавного  листка,
забавляя дитя), или же отдыхает под навесом. Теперь же он не  взялся  ни  за
одно из всегдашних своих занятий. Но вместо того,  встретивши  Гапку,  начал
бранить, зачем она шатается без дела, между  тем  как  она  тащила  крупу  в
кухню; кинул палкой в петуха,  который  пришел  к  крыльцу  за  обыкновенной
подачей;  и  когда  подбежал  к  нему  запачканный  мальчишка  в  изодранной
рубашонке и закричал: "Тятя, тятя, дай пряника!" - то  он  ему  так  страшно
пригрозил и затопал ногами, что испуганный мальчишка забежал бог знает куда.
     Наконец, однако ж, он одумался и начал заниматься  всегдашними  делами.
Поздно стал он обедать и уже ввечеру почти лег отдыхать под навесом. Хороший
борщ  с  голубями,  который  сварила  Гапка,  выгнал   совершенно   утреннее
происшествие. Иван Иванович опять начал с удовольствием  рассматривать  свое
хозяйство. Наконец остановил глаза на соседнем  дворе  и  сказал  сам  себе:
"Сегодня я не был у Ивана Никифоровича; пойду-ка к нему". Сказавши это, Иван
Иванович взял палку и шапку и отправился на улицу; но едва только  вышел  за
ворота, как вспомнил ссору, плюнул  и  возвратился  назад.  Почти  такое  же
движение случилось и на дворе Ивана Никифоровича. Иван Иванович  видел,  как
баба уже поставила ногу на плетень с намерением перелезть в  его  двор,  как
вдруг послышался голос Ивана Никифоровича: "Назад! назад! не нужно!"  Однако
ж Ивану Ивановичу  сделалось  очень  скучно.  Весьма  могло  быть,  что  сии
достойные  люди  на  другой  же  бы  день  помирились,  если  бы   особенное
происшествие в доме Ивана Никифоровича не уничтожило  всякую  надежду  и  не
подлило масла в готовый погаснуть огонь вражды.
     К Ивану Никифоровичу ввечеру того же дня  приехала  Агафия  Федосеевна.
Агафия Федосеевна не была ни родственницей, ни свояченицей,  ни  даже  кумой
Ивану Никифоровичу. Казалось бы, совершенно ей незачем было к нему  ездить,и
он сам был не слишком ей рад; однако ж она ездила  и  проживала  у  него  по
целым неделям, а иногда и более. Тогда она отбирала ключи и весь  дом  брала
на свои руки. Это было очень неприятно Ивану Никифоровичу, однако  ж  он,  к
удивлению, слушал ее, как ребенок, и  хотя  иногда  и  пытался  спорить,  но
всегда Агафия Федосеевна брала верх.
     Я, признаюсь, не понимаю,  для  чего  это  так  устроено,  что  женщины
хватают нас за нос так же ловко, как будто за ручку чайника? Или руки их так
созданы, или носы наши ни на что более не годятся. И несмотря, что нос Ивана
Никифоровича был несколько похож на сливу, однако ж она схватила его за этот
нос и водила за собою, как собачку.  Он  даже  изменял  при  ней,  невольно,
обыкновенный свой образ жизни: не так долго  лежал  на  солнце,  если  же  и
лежал, то не в натуре, а всегда надевал  рубашку  и  шаровары,  хотя  Агафия
Федосеевна совершенно этого не требовала. Она была неохотница до  церемоний,
и, когда у  Ивана  Никифоровича  была  лихорадка,  она  сама  своими  руками
вытирала его с ног до головы скипидаром и уксусом. Агафия Федосеевна  носила
на голове чепец, три бородавки  на  носу  и  кофейный  капот  с  желтенькими
цветами. Весь стан ее похож был на кадушку, и оттого отыскать ее талию  было
так же трудно, как увидеть без зеркала свой нос. Ножки ее были  коротенькие,
сформированные на образец двух  подушек.  Она  сплетничала,  и  ела  вареные
бураки по утрам, и отлично хорошо ругалась, - и при всех этих  разнообразных
занятиях лицо ее ни на минуту не изменяло своего выражения, что  обыкновенно
могут показывать одни только женщины.
     Как только она проехала, все пошло навыворот.
     - Ты, Иван Никифорович, не мирись с ним и не проси  прощения:  он  тебя
погубить хочет, это таковский человек! Ты его еще не знаешь.
     Шушукала, шушукала проклятая баба и сделала то, что Иван Никифорович  и
слышать не хотел об Иване Ивановиче.
     Все приняло другой вид: если соседняя собака затесалась когда на  двор,
то  ее  колотили  чем  ни  попало;  ребятишки,  перелазившие  через   забор,
возвращались с воплем, с поднятыми вверх рубашонками и  с  знаками  розг  на
спине. Даже самая баба, когда Иван Иванович хотел было ее спросить о чем-то,
сделала такую непристойность, что Иван  Иванович,  как  человек  чрезвычайно
деликатный, плюнул и примолвил только:  "Экая  скверная  баба!  хуже  своего
пана!"
     Наконец, к довершению  всех  оскорблений,  ненавистный  сосед  выстроил
прямо против него, где обыкновенно был перелаз чрез плетень,  гусиный  хлев,
как будто с особенным намерением усугубить оскорбление. Этот  отвратительный
для Ивана Ивановича хлев выстроен был с дьявольской скоростью: в один день.
     Это возбудило в Иване Ивановиче  злость  и  желание  отомстить.  Он  не
показал, однако ж, никакого вида огорчения, несмотря на то,  что  хлев  даже
захватил часть его земли;  но  сердце  у  него  так  билось,  что  ему  было
чрезвычайно трудно сохранять это наружное спокойствие.
     Так провел он день. Настала ночь... О, если б я  был  живописец,  я  бы
чудно изобразил всю прелесть ночи! Я бы изобразил, как спит  весь  Миргород;
как неподвижно глядят  на  него  бесчисленные  звезды;  как  видимая  тишина
оглашается близким и далеким лаем собак;  как  мимо  их  несется  влюбленный
пономарь и перелазит через плетень с  рыцарскою  бесстрашностию;  как  белые
стены домов,  охваченные  лунным  светом,  становятся  белее,  осеняющие  их
деревья темнее, тень от дерев ложится  чернее,  цветы  и  умолкнувшая  трава
душистее, и сверчки, неугомонные рыцари ночи, дружно со всех  углов  заводят
свои трескучие песни. Я бы изобразил, как в одном из этих низеньких глиняных
домиков разметавшейся на одинокой постели чернобровой горожанке с  дрожащими
молодыми грудями снится гусарский ус и шпоры, а  свет  луны  смеется  на  ее
щеках. Я бы изобразил, как по белой  дороге  мелькает  черная  тень  летучей
мыши, садящейся на белые трубы домо в... Но вряд  ли  бы  я  мог  изобразить
Ивана Ивановича, вышедшего в эту ночь с пилою в руке. Столько на лице у него
было написано разных чувств! Тихо, тихо подкрался он и  подлез  под  гусиный
хлев. Собаки Ивана Никифоровича еще ничего не знали о  ссоре  между  ними  и
потому позволили ему, как старому приятелю, подойти к  хлеву,  который  весь
держался на четырех дубовых столбах; подлезши к ближнему  столбу,  приставил
он к нему пилу и  начал  пилить.  Шум,  производимый  пилою,  заставлял  его
поминутно оглядываться, но мысль об обиде возвращала бодрость. Первый  столб
был подпилен; Иван Иванович принялся за другой. Глаза его горели и ничего не
видали от страха. Вдруг Иван Иванович вскрикнул  и  обомлел:  ему  показался
мертвец; но скоро он пришел в себя, увидевши, что это был гусь,  просунувший
к нему свою шею. Иван Иванович плюнул  от  негодования  и  начал  продолжать
работу.  И  второй  столб  подпилен:  здание  пошатнулось.  Сердце  у  Ивана
Ивановича начало так страшно биться, когда он принялся  за  третий,  что  он
несколько раз прекращал работу; уже более половины его было  подпилено,  как
вдруг  шаткое  здание  сильно  покачнулось...  Иван  Иванович   едва   успел
отскочить, как оно рухнуло с треском.  Схвативши  пилу,  в  страшном  испуге
прибежал он домой и бросился на кровать, не имея даже духа поглядеть в  окно
на следствия  своего  страшного  дела.  Ему  казалось,что  весь  двор  Ивана
Никифоровича собрался: старая баба, Иван Никифорович, мальчик в  бесконечном
сюртуке - все с дрекольями, предводительствуемые  Агафией  Федосеевной,  шли
разорять и ломать его дом.
     Весь следующий день провел Иван  Иванович  как  в  лихорадке.  Ему  все
чудилось, что ненавистный сосед в отмщение за это, по крайней мере, подожжет
дом его. И потому он дал повеление Гапке поминутно  обсматривать  везде,  не
подложено ли где-нибудь сухой  соломы.  Наконец,  чтобы  предупредить  Ивана
Никифоровича, он решился забежать зайцем вперед и подать на него прошение  в
миргородский поветовый суд. В чем оно состояло,  об  этом  можно  узнать  из
следующей главы.



Глава IV
     О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО В ПРИСУТСТВИИ МИРГОРОДСКОГО ПОВЕТОВОГО СУДА

     Чудный город Миргород! Какие в нем нет строений! И  под  соломенною,  и
под очеретяною, даже под деревянною крышею;  направо  улица,  налево  улица,
везде прекрасный плетень; по нем вьется хмель, на нем  висят  горшки,  из-за
него подсолнечник  выказывает  свою  солнцеобразную  голову,  краснеет  мак,
мелькают толстые тыквы... Роскошь! Плетень всегда убран предметами,  которые
делают его еще более живописным: или напяленною плахтою, или  сорочкою,  или
шароварами. В Миргороде нет ни воровства, ни мошенничества, и потому  каждый
вешает, что ему вздумается. Если будете подходить к площади, то,  верно,  на
время остановитесь полюбоваться видом: на ней находится  лужа,  удивительная
лужа! единственная, какую только вам удавалось когда  видеть!  Она  занимает
почти всю площадь. Прекрасная лужа! Домы  и  домики,  которые  издали  можно
принять за копны сена, обступивши вокруг, дивятся красоте ее.
     Но я тех мыслей, что нет лучше дома, как поветовый суд. Дубовый  ли  он
или березовый, мне нет дела; но в нем, милостивые государи,  восемь  окошек!
восемь окошек в ряд, прямо на площадь и на то водное пространство, о котором
я уже говорил и которое городничий называет озером! Один только  он  окрашен
цветом гранита: прочие все домы в Миргороде просто выбелены.  Крыша  на  нем
вся  деревянная,  и  была  бы  даже  выкрашена  красною  краскою,  если   бы
приготовленное для того масло канцелярские, приправивши луком, не съели, что
было, как нарочно, во время поста, и крыша осталась некрашеною.  На  площадь
выступает крыльцо, на котором часто  бегают  куры,  оттого  что  на  крыльце
всегда почти рассыпаны крупы или что-нибудь съестное, что, впрочем, делается
не нарочно, но единственно от неосторожности просителей. Он разделен на  две
половины: в одной присутствие, в другой арестантская. В  той  половине,  где
присутствие, находятся две комнаты чистые, выбеленные: одна -  передняя  для
просителей; в другой стол, убранный чернильными  пятнами;  на  нем  зерцало.
Четыре стула дубовые с  высокими  спинками;  возле  стен  сундуки,  кованные
железом, в которых сохранялись  кипы  поветовой  ябеды.  На  одном  из  этих
сундуков стоял тогда сапог, вычищенный ваксою. Присутствие  началось  еще  с
утра.  Судья,  довольно  полный  человек,  хотя   несколько   тоньше   Ивана
Никифоровича, с доброю миною, в замасленном халате, с трубкою и чашкою  чаю,
разговаривал с подсудком. У судьи губы находились под самым носом, и  оттого
нос его мог нюхать верхнюю губу, сколько душе угодно было. Эта губа  служила
ему вместо табакерки, потому что  табак,  адресуемый  в  нос,  почти  всегда
сеялся на нее. Итак, судья разговаривал с подсудком. Босая девка  держала  в
стороне поднос с чашками.
     В конце стола секретарь читал решение дела,  но  таким  однообразным  и
унывным тоном, что вам подсудимый заснул бы, слушая.  Судья,  без  сомнения,
это бы сделал прежде всех, если  бы  не  вошел  в  занимательный  между  тем
разговор.
     - Я нарочно старался узнать, - говорил судья,  прихлебывая  чай  уже  с
простывшей чашки, - каким образом это делается, что они поют хорошо. У  меня
был славный дрозд, года два тому назад.  Что  ж?  вдруг  испортился  совсем.
Начал петь бог знает что. Чем далее, хуже, хуже, стал картавить, хрипеть,  -
хоть выбрось! А ведь самый вздор! это вот  отчего  делается:  под  горлышком
делается бобон, меньше  горошинки.  Этот  бобончик  нужно  только  проколоть
иголкою. Меня научил этому Захар Прокофьевич, и именно, если хотите,  я  вам
расскажу, каким это было образом: приезжаю я к нем у...
     - Прикажете, Демьян Демьянович, читать другое? - прервал секретарь, уже
несколько минут как окончивший чтение.
     - А вы уже прочитали? Представьте, как скоро! Я и не услышал ничего! Да
где ж оно? дайте его сюда, я подпишу. Что там еще у вас?
     - Дело козака Бокитька о краденой корове.
     - Хорошо, читайте! Да, так приезжаю я к нему... Я могу даже  рассказать
вам подробно, как он угостил меня. К водке был  подан  балык,  единственный!
Да, не нашего балыка, которым, - при этом судья сделал языком  и  улыбнулся,
причем нос  понюхал  свою  всегдашнюю  табакерку,  -  которым  угощает  наша
бакалейная миргородская лавка. Селедки я не ел,  потому  что,  как  вы  сами
знаете, у меня от  нее  делается  изжога  под  ложечкою.  Но  икры  отведал;
прекрасная икра! нечего сказать, отличная! Потом выпил я  водки  персиковой,
настоянной на золототысячник. Была и шафранная; но шафранной,  как  вы  сами
знаете, я не употребляю. Оно, видите, очень хорошо:  наперед,  как  говорят,
раззадорить аппетит, а потом  уже  завершить...  А!  слыхом  слыхать,  видом
видать... - вскричал вдруг судья, увидев входящего Ивана Ивановича.
     -  Бог  в  помощь!  желаю  здравствовать!  -  произнес  Иван  Иванович,
поклонившись на все стороны, с свойственною  ему  одному  приятностию.  Боже
мой, как он умел обворожить всех своим обращением! Тонкости такой я нигде не
видывал. Он знал очень хорошо сам свое  достоинство  и  потому  на  всеобщее
почтение смотрел, как на должное. Судья сам подал стул Ивану Ивановичу,  нос
его потянул с верхней губы  весь  табак,  что  всегда  было  у  него  знаком
большого удовольствия.
     - Чем прикажете потчевать вас,  Иван  Иванович?  -  спросил  он.  -  Не
прикажете ли чашку чаю?
     - Нет, весьма благодарю, - отвечал Иван Иванович, поклонился и сел.
     - Сделайте милость, одну чашечку! - повторил судья.
     - Нет,  благодарю.  Весьма  доволен  гостеприимством,  -  отвечал  Иван
Иванович, поклонился и сел.
     - Одну чашку, - повторил судья.
     - Нет, не беспокойтесь, Демьян Демьянович!
     При этом Иван Иванович поклонился и сел.
     - Чашечку?
     - Уж так и быть, разве чашечку! - произнес  Иван  Иванович  и  протянул
руку к подносу.
     Господи  боже!  какая  бездна  тонкости  бывает  у   человека!   Нельзя
рассказать, какое приятное впечатление производят такие поступки!
     - Не прикажете ли еще чашечку?
     - Покорно благодарствую, -  отвечал  Иван  Иванович,  ставя  на  поднос
опрокинутую чашку и кланяясь.
     - Сделайте одолжение, Иван Иванович!
     - Не могу. Весьма благодарен. - При этом  Иван  Иванович  поклонился  и
сел.
     - Иван Иванович! сделайте дружбу, одну чашечку!
     - Нет, весьма обязан за угощение.
     Сказавши это, Иван Иванович поклонился и сел.
     - Только чашечку! одну чашечку!
     Иван Иванович протянул руку к подносу и взял чашку.
     Фу ты  пропасть!  как  может,  как  найдется  человек  поддержать  свое
достоинство!
     - Я, Демьян Демьянович, -  говорил  Иван  Иванович,  допивая  последний
глоток, - я к вам имею необходимое дело: я подаю  позов.  -  При  этом  Иван
Иванович поставил чашку и вынул из кармана написанный гербовый лист  бумаги.
- Позов на врага своего, на заклятого врага.
     - На кого же это?
     - На Ивана Никифоровича Довгочхуна.
     При этих словах судья чуть не упал со стула.
     - Что вы говорите! - произнес он, всплеснув руками. - Иван Иванович! вы
ли это?
     - Видите сами, что я.
     -  Господь  с  вами  и  все  святые!  Как!  вы,  Иван  Иванович,  стали
неприятелем Ивану Никифоровичу? Ваши ли это уста говорят? Повторите еще!  Да
не спрятался ли у вас кто-нибудь сзади и говорит вместо вас?..
     - Что ж тут невероятного. Я не могу смотреть  на  него;  он  нанес  мне
смертную обиду, оскорбил честь мою.
     - Пресвятая троица! как же мне теперь уверить матушку! А она, старушка,
каждый день, как только мы поссоримся с сестрою, говорит: "Вы, детки, живете
между собою, как собаки. Хоть бы вы взяли пример с Ивана Ивановича  и  Ивана
Никифоровича. Вот уж друзья так  друзья!  то-то  приятели!  то-то  достойные
люди!" Вот тебе и приятели! Расскажите, за что же это? как?
     -  Это  дело  деликатное,  Демьян  Демьянович!  на  словах  его  нельзя
рассказать. Прикажите лучше прочитать просьбу. Вот, возьмите с этой стороны,
здесь приличнее.
     -  Прочитайте,  Тарас  Тихонович!  -  сказал  судья,   оборотившись   к
секретарю.
     Тарас Тихонович  взял  просьбу  и,  высморкавшись  таким  образом,  как
сморкаются все секретари по поветовым судам, с помощью двух  пальцев,  начал
читать:
     - "От дворянина Миргородского повета и помещика  Ивана,  Иванова  сына,
Перерепенка прошение; а о чем, тому следуют пункты:
     1) Известный всему свету своими богопротивными, в омерзение приводящими
и всякую меру  превышающими  законопреступными  поступками,  дворянин  Иван,
Никифоров сын, Довгочхун, сего 1810 года июля 7 дня учинил  мне  смертельную
обиду,  как  персонально  до  чести  моей  относящуюся,  так  равномерно   в
уничижение и конфузию чина моего и фамилии.  Оный  дворянин,  и  сам  притом
гнусного  вида,  характер  имеет  бранчивый  и  преисполнен   разного   рода
богохулениями и бранными словами..."
     Тут чтец немного остановился,  чтобы  снова  высморкаться,  а  судья  с
благоговением сложил руки и только говорил про себя:
     - Что за бойкое перо! Господи боже! как пишет этот человек!
     Иван Иванович просил читать далее, и Тарас Тихонович продолжал:
     - "Оный дворянин, Иван, Никифоров сын, Довгочхун, когда я пришел к нему
с дружескими предложениями, назвал меня  публично  обидным  и  поносным  для
чести моей именем, а именно: гусаком, тогда как известно всему Миргородскому
повету, что сим гнусным животным я никогда отнюдь  не  именовался  и  впредь
именоваться не намерен. Доказательством же дворянского  моего  происхождения
есть то, что в метрической книге,  находящейся  в  церкви  Трех  Святителей,
записан как день моего рождения, так равномерно и полученное мною  крещение.
Гусак же, как известно всем, кто сколько-нибудь сведущ в  науках,  не  может
быть записан в метрической книге, ибо гусак есть не человек,  а  птица,  что
уже всякому, даже не бывавшему, в семинарии, достоверно  известно.  Но  оный
злокачественный дворянин, будучи обо всем этом сведущ, не  для  чего  иного,
как чтобы нанесть смертельную для моего чина и звания  обиду,  обругал  меня
оным гнусным словом.
     2) Сей же  самый  неблагопристойный  и  неприличный  дворянин  посягнул
притом на мою родовую, полученную мною после родителя моего,  состоявшего  в
ду