Гоголь Николай Васильевич

Гоголь Николай Васильевич

собрание сочинений Gatchina3000.ru



В начало





 

Николай Гоголь

Тарас Бульба



>>начало
>>продолжение



III

     Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи.  Остап  и
Андрий мало занимались  военною  школою.  Сечь  не  любила  затруднять  себя
военными  упражнениями   и   терять   время;   юношество   воспитывалось   и
образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв,  которые  оттого  были
почти беспрерывны. Промежутки козаки  почитали  скучным  занимать  изучением
какой-нибудь дисциплины, кроме разве  стрельбы  в  цель  да  изредка  конной
скачки и гоньбы за зверем в степях и  лугах;  все  прочее  время  отдавалось
гульбе - признаку широкого размета  душевной  воли.  Вся  Сечь  представляла
необыкновенное явление.  Это  было  какое-то  беспрерывное  пиршество,  бал,
начавшийся шумно и потерявший конец свой.  Некоторые  занимались  ремеслами,
иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до  вечера,
если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло  еще  в  руки
торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имело в себе что-то околдовывающее.
Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но было просто  бешеное
разгулье веселости. Всякий приходящий  сюда  позабывал  и  бросал  все,  что
дотоле  его  занимало.  Он,  можно  сказать,  плевал  на  свое  прошедшее  и
беззаботно предавался воле и товариществу  таких  же,  как  сам,  гуляк,  не
имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира
души своей. Это производило  ту  бешеную  веселость,  которая  не  могла  бы
родиться  ни  из  какого  другого  источника.  Рассказы  и  болтовня   среди
собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на  земле,  часто  так  были  смешны  и
дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь  всю  хладнокровную
наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув
даже усом, - резкая черта, которою отличается доныне от других братьев своих
южный россиянин. Веселость была пьяна, шумна, но при всем  том  это  не  был
черный кабак, где мрачно-искажающим весельем  забывается  человек;  это  был
тесный круг школьных товарищей.  Разница  была  только  в  том,  что  вместо
сидения за указкой и пошлых толков учителя они  производили  набег  на  пяти
тысячах коней; вместо луга, где играют  в  мяч,  у  них  были  неохраняемые,
беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю  свою  голову  и
неподвижно, сурово глядел турок в  зеленой  чалме  своей.  Разница  та,  что
вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и
матерей и бежали из родительских домов; что здесь были  те,  у  которых  уже
моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь - и
жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по  благородному  обычаю,
не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле
червонец  считали  богатством,  у  которых,  по  милости  арендаторов-жидов,
карманы можно было выворотить  без  всякого  опасения  что-нибудь  выронить.
Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и  не  вынесшие  из
школы ни одной буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые  знали,  что
такое Гораций, Цицерон и Римская республика. Тут было  много  тех  офицеров,
которые  потом  отличались  в  королевских  войсках;  тут   было   множество
образовавшихся  опытных  партизанов,  которые  имели  благородное  убеждение
мыслить, что все равно, где бы ни воевать, только  бы  воевать,  потому  что
неприлично благородному человеку быть без битвы. Много было и таких, которые
пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать,  что  они  были  на  Сечи  и  уже
закаленные рыцари. Но кого тут не было? Эта странная республика была  именно
потребностию того века.  Охотники  до  военной  жизни,  до  золотых  кубков,
богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти  здесь  работу.
Одни только обожатели женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже  в
предместье Сечи не смела показываться ни одна женщина.
     Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила
на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда  эти  люди,  кто
они и как их зовут. Они приходили сюда, как  будто  бы  возвращаясь  в  свой
собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся
только к кошевому; который обыкновенно говорил:
     - Здравствуй! Что, во Христа веруешь?
     - Верую! - отвечал приходивший.
     - И в троицу святую веруешь?
     - Верую!
     - И в церковь ходишь?
     - Хожу!
     - А ну, перекрестись!
     Пришедший крестился.
     - Ну, хорошо, - отвечал кошевой, -  ступай  же  в  который  сам  знаешь
курень.
     Этим оканчивалась вся церемония. И вся Сечь молилась в одной  церкви  и
готова была защищать ее до последней капли крови, хотя и слышать не хотела о
посте и воздержании. Только побуждаемые  сильною  корыстию  жиды,  армяне  и
татары осмеливались жить и торговать  в  предместье,  потому  что  запорожцы
никогда не любили торговаться, а  сколько  рука  вынула  из  кармана  денег,
столько и платили. Впрочем, участь этих корыстолюбивых торгашей  была  очень
жалка. Они были похожи на тех, которые селились у  подошвы  Везувия,  потому
что как только у запорожцев не ставало денег, то удалые разбивали их лавочки
и брали всегда даром. Сечь состояла из шестидесяти с лишком куреней, которые
очень походили на отдельные, независимые республики, а еще более походили на
школу и бурсу детей, живущих на всем готовом. Никто ничем не заводился и  не
держал у себя. Все было  на  руках  у  куренного  атамана,  который  за  это
обыкновенно носил название батька. У него были на руках деньги, платья, весь
харч, саламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги под сохран. Нередко
происходила ссора у куреней с куренями. В  таком  случае  дело  тот  же  час
доходило до драки. Курени покрывали площадь и  кулаками  ломали  друг  другу
бока, пока одни не пересиливали наконец и не брали верх, и тогда  начиналась
гульня. Такова была эта Сечь, имевшая столько приманок для молодых людей.
     Остап и Андрий кинулись со всею пылкостию юношей в это разгульное  море
и забыли вмиг и отцовский дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу,  и
предались  новой  жизни.  Все  занимало  их:  разгульные   обычаи   Сечи   и
немногосложная управа и законы, которые  казались  им  иногда  даже  слишком
строгими среди такой своевольной республики. Если козак проворовался,  украл
какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству:  его,
как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле  него  дубину,
которою всякий проходящий обязан был нанести ему удар, пока таким образом не
забивали его насмерть. Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где
должен был он сидеть до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его
выкупить и заплатить за него долг. Но более всего произвела  впечатленья  на
Андрия страшная казнь, определенная за  смертоубийство.  Тут  же,  при  нем,
вырыли яму, опустили  туда  живого  убийцу  и  сверх  него  поставили  гроб,
заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали  землею.  Долго  потом
все чудился ему  страшный  обряд  казни  и  все  представлялся  этот  заживо
засыпанный человек вместе с ужасным гробом.
     Скоро оба молодые козака стали на хорошем счету у козаков. Часто вместе
с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и  с  соседними
куренями выступали они в степи для стрельбы несметного числа всех  возможных
степных птиц, оленей и коз  или  же  выходили  на  озера,  реки  и  протоки,
отведенные по жребию  каждому  куреню,  закидывать  невода,  сети  и  тащить
богатые тони на продовольствие всего куреня. Хотя и не было  тут  науки,  на
которой пробуется козак, но они стали уже  заметны  между  другими  молодыми
прямою удалью и удачливостью  во  всем.  Бойко  и  метко  стреляли  в  цель,
переплывали Днепр против течения  -  дело,  за  которое  новичок  принимался
торжественно в козацкие круги.
     Но старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему  не  по  душе  была
такая праздная жизнь - настоящего дела хотел он. Он все придумывал,  как  бы
поднять Сечь на отважное предприятие, где  бы  можно  было  разгуляться  как
следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо:
     - Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам?
     - Негде погулять, - отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и
сплюнув на сторону.
     - Как негде? Можно пойти на Турещину или на Татарву.
     -Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, - отвечал кошевой, взявши  опять
хладнокровно в рот свою трубку.
     - Как не можно?
     - Так. Мы обещали султану мир.
     - Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов.
     - Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть,  и
можно было бы; а теперь нет, не можно.
     - Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем  права?  Вот  у  меня  два
сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а  ты
говоришь - не имеем права; а ты говоришь - не нужно идти запорожцам.
     - Ну, уж не следует так.
     - Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила,  чтобы
человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы  ни  отчизне,  ни  всему
христианству не было от него никакой пользы? Так на  что  же  мы  живем,  на
какого черта мы живем? растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя  недаром
выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?
     Кошевой не дал ответа на этот запрос Это был упрямый козак. Он  немного
помолчал и потом сказал:
     - А войне все-таки не бывать.
     - Так не бывать войне? - спросил опять Тарас.
     - Нет.
     - Так уж и думать об этом нечего?
     - И думать об этом нечего.
     "Постой же ты, чертов кулак! - сказал Бульба про  себя,  -  ты  у  меня
будешь знать!" И положил тут же отмстить кошевому.
     Сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку, и хмельные  козаки,
в  числе  нескольких  человек,  повалили  прямо  на  площадь,   где   стояли
привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор  на  раду.  Не
нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки и
начали колотить в них. На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий  человек
с одним только глазом, несмотря, однако ж, на то, страшно заспанным.
     - Кто смеет бить в литавры? - закричал он.
     - Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда тебе велят!  -  отвечали
подгулявшие старшины.
     Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые он взял  с  собою,  очень
хорошо зная окончание подобных происшествий. Литавры грянули, - и  скоро  на
площадь, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев. Все собрались в
кружок, и после третьего боя показались наконец старшины: кошевой с  палицей
в руке - знаком своего достоинства, судья  с  войсковою  печатью,  писарь  с
чернильницею и есаул с жезлом. Кошевой и старшины сняли шапки и раскланялись
на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись руками в бока.
     - Что значит это собранье? Чего хотите, панове? - сказал кошевой. Брань
и крики не дали ему говорить.
     - Клади палицу! Клади, чертов сын, сей же час  палицу!  Не  хотим  тебя
больше! - кричали из толпы козаки.
     Некоторые из трезвых куреней  хотели,  как  казалось,  противиться;  но
курени, и пьяные и трезвые, пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими.
     Кошевой хотел было говорить, но, зная, что  разъярившаяся,  своевольная
толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в  подобных
случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе.
     - Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства? - сказали судья,
писарь и есаул и готовились тут же положить чернильницу, войсковую печать  и
жезл.
     - Нет, вы оставайтесь! - закричали из толпы. - нам  нужно  было  только
прогнать кошевого, потому что он баба, а нам нужно человека в кошевые.
     - Кого же выберете теперь в кошевые? - сказали старшины.
     - Кукубенка выбрать! - кричала часть.
     - Не хотим Кукубенка! - кричала другая. - Рано ему, еще молоко на губах
не обсохло!
     - Шило пусть будет атаманом! - кричали одни. - Шила посадить в кошевые!
     - В спину тебе шило! - кричала с бранью толпа. - Что он за козак, когда
проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!
     - Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!
     - Не хотим Бородатого! К нечистой матери Бородатого!
     - Кричите Кирдягу! - шепнул Тарас Бульба некоторым.
     - Кирдягу! Кирдягу! - кричала толпа. - Бородатого! Бородатого! Кирдягу!
Кирдягу! Шила! К черту с Шилом! Кирдягу!
     Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли  из
толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали  личным
участьем своим в избрании.
     - Кирдягу! Кирдягу! - раздавалось сильнее прочих. - Бородатого!
     Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал.
     - Ступайте за Кирдягою! - закричали.
     Человек десяток козаков отделилось тут же из толпы;  некоторые  из  них
едва держались  на  ногах  -  до  такой  степени  успели  нагрузиться,  -  и
отправились прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.
     Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак,  давно  уже  сидел  в  своем
курене и как будто бы не ведал ни о чем происходившем.
     - Что, панове, что вам нужно? - спросил он.
     - Иди, тебя выбрали в кошевые!..
     - Помилосердствуйте, панове! - сказал Кирдяга. - Где мне быть  достойну
такой чести! Где  мне  быть  кошевым!  Да  у  меня  и  разума  не  хватит  к
отправленью такой должности. Будто уже никого лучшего  не  нашлось  в  целом
войске?
     - Ступай же, говорят тебе! - кричали запорожцы. Двое  из  них  схватили
его под руки, и как он ни  упирался  ногами,  но  был  наконец  притащен  на
площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем  сзади  кулаками,  пинками  и
увещаньями. - Не пяться же, чертов сын! Принимай  же  честь,  собака,  когда
тебе дают ее!
     Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг.
     - Что, панове? - провозгласили во весь народ приведшие его. -  Согласны
ли вы, чтобы сей козак был у нас кошевым?
     - Все согласны! - закричала толпа, и от крику долго гремело все поле.
     Один из старшин  взял  палицу  и  поднес  ее  новоизбранному  кошевому.
Кирдяга, по обычаю, тотчас же  отказался.  Старшина  поднес  в  другой  раз.
Кирдяга отказался и в другой раз и потом уже, за третьим разом, взял палицу.
Ободрительный крик раздался по  всей  толпе,  и  вновь  далеко  загудело  от
козацкого крика все поле. Тогда выступило из средины  народа  четверо  самых
старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не  было  на  Сечи,
ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и,  взявши  каждый  в  руки
земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее
ему на голову. Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по  щекам
и все лицо замазала ему грязью. Но Кирдяга стоял не сдвинувшись и благодарил
козаков за оказанную честь.
     Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были  ли
так рады другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему  кошевому;  к
тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним  в  одних  и  тех  же
сухопутных и морских походах, деля суровости и  труды  боевой  жизни.  Толпа
разбрелась тут же праздновать избранье, и поднялась  гульня,  какой  еще  не
видывали дотоле Остап и Андрий. Винные шинки были разбиты;  мед,  горелка  и
пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и  тому,  что  сами
остались целы. Вся ночь прошла в  криках  и  песнях,  славивших  подвиги.  И
взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших  по  улицам  с
бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых
держали на Сечи для пенья  в  церкви  и  для  восхваленья  запорожских  дел.
Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно было,  как
то там, то в другом  месте  падал  на  землю  козак.  Как  товарищ,  обнявши
товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился  вместе  с  ним.  Там
гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему  улечься,
и лег прямо на деревянную  колоду.  Последний,  который  был  покрепче,  еще
выводил какие-то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила,  и
тот повалился - и заснула вся Сечь.


IV

     А на другой день Тарас  Бульба  уже  совещался  с  новым  кошевым,  как
поднять запорожцев на какое-нибудь дело. Кошевой был умный и  хитрый  козак,
знал  вдоль  и  поперек  запорожцев  и  сначала  сказал:  "Не  можно  клятвы
преступить, никак не можно". А потом, помолчавши, прибавил: "Ничего,  можно;
клятвы мы не преступим, а так  кое-что  придумаем.  Пусть  только  соберется
народ, да не то чтобы по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж знаете,
как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на  площадь,  будто  бы
ничего не знаем".
     Не прошло часу после их разговора, как уже грянули в  литавры.  Нашлись
вдруг и хмельные и неразумные козаки. Миллион козацких шапок  высыпал  вдруг
на площадь. Поднялся говор:  "Кто?..  Зачем?..  Из-за  какого  дела  пробили
сбор?" Никто не отвечал. Наконец в том и в другом  углу  стало  раздаваться:
"Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!.. Вот старшины  забайбачились
наповал, позаплыли жиром очи!.. Нет, видно, правды на свете!" Другие  козаки
слушали сначала, а потом и сами стали говорить: "А  и  вправду  нет  никакой
правды на свете!" Старшины казались  изумленными  от  таких  речей.  Наконец
кошевой вышел вперед и сказал:
     - Позвольте, панове запорожцы, речь держать!
     - Держи!
     - Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове  добродийство,  -  да
вы,  может  быть,  и  сами  лучше  это  знаете,  -  что   многие   запорожцы
позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь
и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь,  что  есть  много
таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война,  тогда  как
молодому человеку, - и сами знаете, панове, - без войны  не  можно  пробыть.
Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?
     "Он хорошо говорит", - подумал Бульба.
     - Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил  это  для  того,  чтобы
нарушить мир: сохрани бог! Я только так это говорю. Притом  же  у  нас  храм
божий - грех сказать, что такое:  вот  сколько  лет  уже,  как,  по  милости
божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи  церковь,  но  даже
образа без всякого убранства. Хотя  бы  серебряную  ризу  кто  догадался  им
выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки.  Да
и даяние их было бедное, потому что почти всь пропили еще при  жизни  своей.
Так я все веду речь эту не к тому, чтобы  начать  войну  с  бусурменами:  мы
обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому  что  мы  клялись  по
закону нашему.
     - Что ж он путает такое? - сказал про себя Бульба.
     - Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская честь не
велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с  челнами  одних
молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии. Как думаете, панове?
     - Веди, веди всех! - закричала со всех  сторон  толпа.  -  За  веру  мы
готовы положить головы!
     Кошевой  испугался;  он  ничуть  не  хотел  подымать  всего  Запорожья:
разорвать мир ему казалось в этом случае делом неправым.
     - Позвольте, панове, еще одну речь держать!
     - Довольно! - кричали запорожцы, - лучше не скажешь!
     - Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей воли. Уж дело известное,
и по Писанью известно, что глас народа - глас божий. Уж  умнее  того  нельзя
выдумать, что весь народ выдумал. Только вот что: вам известно, панове,  что
султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы. А
мы тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б не
побоялись. А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки,
в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади  укусят  за
пяты, да и больно укусят. Да если уж пошло на то, чтобы говорить  правду,  у
нас и челнов нет  столько  в  запасе,  да  и  пороху  не  намолото  в  таком
количестве, чтобы можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад: я  слуга
вашей воли.
     Хитрый атаман замолчал. Кучи начали переговариваться, куренные  атаманы
совещаться; пьяных, к счастью, было немного, и потому  решились  послушаться
благоразумного совета.
     В тот же час отправились несколько  человек  на  противуположный  берег
Днепра, в войсковую скарбницу, где, в неприступных тайниках, под водою  и  в
камышах, скрывалась войсковая казна и часть  добытых  у  неприятеля  оружий.
Другие все бросились к челнам, осматривать их и  снаряжать  в  дорогу.  Вмиг
толпою народа наполнился берег. Несколько плотников  явились  с  топорами  в
руках. Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы,  с  проседью  в
усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по  колени  в  воде  и  стягивали
челны с берега крепким канатом. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие
деревья. Там обшивали досками  челн;  там,  переворотивши  его  вверх  дном,
конопатили и смолили; там увязывали к  бокам  других  челнов,  по  козацкому
обычаю, связки длинных камышей, чтобы не  затопило  челнов  морскою  волною;
там, дальше по всему прибрежью, разложили костры и кипятили в медных казанах
смолу на заливанье судов. Бывалые и старые поучали молодых. Стук  и  рабочий
крик подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берег.
     В это время большой паром начал причаливать к берегу. Стоявшая  на  нем
толпа людей еще издали махала руками. Это были козаки в оборванных  свитках.
Беспорядочный наряд - у многих ничего не было, кроме рубашки  и  коротенькой
трубки в зубах, - показывал, что они или только что  избегнули  какой-нибудь
беды, или же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле.  Из
среды их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек  лет
пятидесяти. Он кричал и махал рукою сильнее всех, но  за  стуком  и  криками
рабочих не было слышно его слов.
     - А с чем приехали? - спросил кошевой, когда паром приворотил к берегу.
     Все рабочие, остановив свои работы и подняв топоры и долота, смотрели в
ожидании.
     - С бедою! - кричал с парома приземистый козак.
     - С какою?
     - Позвольте, панове запорожцы, речь держать?
     - Говори!
     - Или хотите, может быть, собрать раду?
     - Говори, мы все тут.
     Народ весь стеснился в одну кучу.
     - А вы разве ничего не слыхали о том, что делается на гетьманщине?
     - А что? - произнес один из куренных атаманов.
     - Э! что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что  вы  ничего  не
слыхали.
     - Говори же, что там делается?
     - А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.
     - Да говори нам, что делается, собачий сын! - закричал один  из  толпы,
как видно, потеряв терпение.
     - Такая пора теперь завелась, что уже церкви святые теперь не наши.
     - Как не наши?
     - Теперь у жидов они на аренде. Если жиду вперед  не  заплатишь,  то  и
обедни нельзя править.
     - Что ты толкуешь?
     - И если рассобачий жид не  положит  значка  нечистою  своею  рукою  на
святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.
     - Врет он, паны-браты, не может быть  того,  чтобы  нечистый  жид  клал
значок на святой пасхе!
     - Слушайте!.. еще не то  расскажу:  и  ксендзы  ездят  теперь  по  всей
Украйне в таратайках. Да не то беда,  что  в  таратайках,  а  то  беда,  что
запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не  то
расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских  риз.  Вот  какие
дела водятся на Украйне, панове! А вы тут сидите на  Запорожье  да  гуляете,
да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей -
ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.
     - Стой, стой! - прервал  кошевой,  дотоле  стоявший,  потупив  глаза  в
землю, как и все запорожцы, которые в важных  делах  никогда  не  отдавались
первому порыву, но молчали и между тем в  тишине  совокупляли  грозную  силу
негодования. - Стой! и я скажу слово. А что ж вы - так бы и  этак  поколотил
черт вашего батька! - что ж вы делали сами? Разве у вас сабель не было,  что
ли? Как же вы попустили такому беззаконию?
     - Э, как попустили  такому  беззаконию!  А  попробовали  бы  вы,  когда
пятьдесят тысяч было одних ляхов! да и - нечего  греха  таить  -  были  тоже
собаки и между нашими, уж приняли их веру.
     - А гетьман ваш, а полковники что делали?
     - Наделали полковники таких дел, что не приведи бог и нам никому.
     - Как?
     - А так, что уж теперь гетьман,  заваренный  в  медном  быке,  лежит  в
Варшаве, а полковничьи руки и головы  развозят  по  ярмаркам  напоказ  всему
народу. Вот что наделали полковники!
     Всколебалась вся толпа. Сначала пронеслось по  всему  берегу  молчание,
подобное тому, как бывает перед свирепою  бурею,  а  потом  вдруг  поднялись
речи, и весь заговорил берег.
     - Как! чтобы жиды держали на аренде христианские церкви! чтобы  ксендзы
запрягали в  оглобли  православных  христиан!  Как!  чтобы  попустить  такие
мучения на Русской земле от проклятых недоверков! чтобы вот так поступали  с
полковниками и гетьманом! Да не будет же сего, не будет!
     Такие слова перелетали по всем концам.  Зашумели  запорожцы  и  почуяли
свои силы. Тут уже не было волнений легкомысленного народа: волновались  всь
характеры тяжелые и крепкие, которые не скоро накалялись,  но,  накалившись,
упорно и долго хранили в себе внутренний жар.
     - Перевешать всю жидову! - раздалось из толпы. - Пусть же  не  шьют  из
поповских риз юбок своим жидовкам! Пусть же  не  ставят  значков  на  святых
пасхах! Перетопить их всех, поганцев, в Днепре!
     Слова эти, произнесенные кем-то из толпы,  пролетели  молнией  по  всем
головам, и толпа ринулась на предместье с желанием перерезать всех жидов.
     Бедные сыны Израиля, растерявши  все  присутствие  своего  и  без  того
мелкого духа,  прятались  в  пустых  горелочных  бочках,  в  печках  и  даже
заползывали под юбки своих жидовок; но козаки везде их находили.
     - Ясновельможные паны! - кричал один, высокий  и  длинный,  как  палка,
жид, высунувши из кучи  своих  товарищей  жалкую  свою  рожу,  исковерканную
страхом. - Ясновельможные паны! Слово только дайте нам сказать, одно  слово!
Мы такое объявим вам, чего еще никогда не  слышали,  такое  важное,  что  не
можно сказать, какое важное!
     - Ну, пусть скажут, - сказал Бульба,  который  всегда  любил  выслушать
обвиняемого.
     - Ясные паны! - произнес жид. - Таких панов еще  никогда  не  видывано.
Ей-богу, никогда! Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете !.. -
Голос его замирал и дрожал от страха. -  Как  можно,  чтобы  мы  думали  про
запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что  арендаторствуют
на Украйне! Ей-богу, не наши! То совсем не  жиды:  то  черт  знает  что.  То
такое, что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они скажут  то  же.
Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
     - Ей-богу, правда! - отвечали из  толпы  Шлема  и  Шмуль  в  изодранных
яломках, оба белые, как глина.
     - Мы  никогда  еще,  -  продолжал  длинный  жид,  -  не  снюхивались  с
неприятелями. А католиков мы и знать не хотим: пусть им черт приснится! Мы с
запорожцами, как братья родные...
     - Как? чтобы запорожцы были с вами братья? - произнес один из толпы.  -
Не дождетесь, проклятые жиды! В Днепр их, панове! Всех потопить, поганцев!
     Эти слова были сигналом. Жидов расхватали по рукам и начали  швырять  в
волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но  суровые  запорожцы  только
смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе.
Бедный оратор, накликавший сам на свою шею беду,  выскочил  из  кафтана,  за
который было его ухватили, в одном пегом и узком камзоле,  схватил  за  ноги
Бульбу и жалким голосом молил:
     -  Великий  господин,  ясновельможный  пан!  я  знал  и  брата  вашего,
покойного Дороша! Был воин на украшение всему рыцарству. Я ему восемьсот це-
хинов дал, когда нужно было выкупиться из плена у турка.
     - Ты знал брата? - спросил Тарас.
     - Ей-богу, знал! Великодушный был пан.
     - А как тебя зовут?
     - Янкель.
     - Хорошо, - сказал Тарас  и  потом,  подумав,  обратился  к  козакам  и
проговорил так: - Жида будет всегда время повесить, когда будет нужно, а  на
сегодня отдайте его мне. - Сказавши это, Тарас повел  его  к  своему  обозу,
возле которого стояли козаки его. - Ну, полезай под телегу, лежи  там  и  не
пошевелись; а вы, братцы, не выпускайте жида.
     Сказавши это, он отправился на площадь, потому что давно уже собиралась
туда вся толпа. Все бросили вмиг берег  и  снарядку  челнов,  ибо  предстоял
теперь сухопутный, а не морской  поход,  и  не  суда  да  козацкие  чайки  -
понадобились телеги и кони. Теперь уже  все  хотели  в  поход,  и  старые  и
молодые; все, с совета всех старшин,  куренных,  кошевого  и  с  воли  всего
запорожского войска, положили идти прямо на Польшу, отмстить за  все  зло  и
посрамленье веры и козацкой славы, набрать добычи с городов, зажечь пожар по
деревням и хлебам, пустить  далеко  по  степи  о  себе  славу.  Все  тут  же
опоясывалось и вооружалось. Кошевой вырос на целый аршин. Это уже не был тот
робкий исполнитель ветреных желаний вольного народа; это был  неограниченный
повелитель. Это был деспот, умевший только  повелевать.  Все  своевольные  и
гульливые рыцари стройно стояли в рядах, почтительно опустив головы, не смея
поднять глаз, когда кошевой раздавал повеления;  раздавал  он  их  тихо,  не
вскрикивая, не торопясь, но с расстановкою, как старый,  глубоко  опытный  в
деле козак, приводивший не в первый  раз  в  исполненье  разумно  задуманные
предприятия.
     - Осмотритесь,  все  осмотритесь,  хорошенько!  -  так  говорил  он.  -
Исправьте возы и мазницы, испробуйте оружье.  Не  забирайте  много  с  собой
одежды: по сорочке и по двое шаровар на  козака  да  по  горшку  саламаты  и
толченого проса - больше чтоб и не было ни у кого! Про запас будет  в  возах
все, что нужно. По паре коней чтоб было у  каждого  козака.  Да  пар  двести
взять волов, потому что на переправах и топких местах нужны будут  волы.  Да
порядку держитесь, панове, больше всего. Я знаю, есть между вас  такие,  что
чуть бог пошлет какую корысть, - пошли тот же час драть  китайку  и  дорогие
оксамиты себе на онучи. Бросьте такую чертову повадку, прочь кидайте  всякие
юбки, берите одно только оружье, коли  попадется  доброе,  да  червонцы  или
серебро, потому что они емкого свойства и пригодятся во  всяком  случае.  Да
вот вам, панове, вперед говорю: если кто в походе напьется, то никакого  нет
на него суда. Как собаку, за шеяку повелю его присмыкнуть до обозу,  кто  бы
он ни был, хоть бы наидоблестнейший козак  изо  всего  войска.  Как  собака,
будет он застрелен на месте  и  кинут  безо  всякого  погребенья  на  поклев
птицам, потому что пьяница  в  походе  недостоин  христианского  погребенья.
Молодые, слушайте во всем старых! Если цапнет пуля или  царапнет  саблей  по
голове или по чему-нибудь иному, не давайте большого уваженья  такому  делу.
Размешайте заряд пороху в чарке сивухи, духом выпейте, и все  пройдет  -  не
будет и лихорадки; а на рану, если она не слишком велика,  приложите  просто
земли, замесивши ее прежде слюною на ладони, то и присохнет рана.  Нуте  же,
за дело, за дело, хлопцы, да не торопясь, хорошенько принимайтесь за дело!
     Так говорил кошевой, и, как только окончил он  речь  свою,  все  козаки
принялись тот же час за дело. Вся Сечь  отрезвилась,  и  нигде  нельзя  было
сыскать ни одного пьяного, как будто бы их не было никогда между козаками...
Те исправляли ободья колес и переменяли оси в телегах; те  сносили  на  возы
мешки с провиантом, на другие валили оружие; те пригоняли коней и волов.  Со
всех сторон раздавались топот коней, пробная  стрельба  из  ружей,  бряканье
саблей, бычачье мычанье, скрып поворачиваемся возов, говор и  яркий  крик  и
понуканье - и скоро далеко-далеко вытянулся козачий табор по всему  полю.  И
много досталось бы бежать тому, кто бы захотел пробежать от головы до хвоста
его. В деревянной небольшой церкви служил священник  молебен,  окропил  всех
святою водою; все целовали крест. Когда тронулся табор и потянулся из  Сечи,
все запорожцы обратили головы назад.
     - Прощай, наша мать! -. сказали они почти в одно слово, - пусть же тебя
хранит бог от всякого несчастья!
     Проезжая предместье, Тарас Бульба увидел, что жидок  его,  Янкель,  уже
разбил какую-то ятку с навесом и продавал кремли, завертки, порох  и  всякие
войсковые снадобья, нужные на дорогу, даже калачи  и  хлебы.  "Каков  чертов
жид!" - подумал про себя Тарас и, подъехав к нему на коне, сказал:
     - Дурень, что ты здесь сидишь? Разве хочешь, чтобы тебя застрелили, как
воробья?
     Янкель в ответ на это подошел к нему  поближе  и,  сделав  знак  обеими
руками, как будто хотел объявить что-то таинственное, сказал:
     - Пусть пан только молчит и никому не говорит: между  козацкими  возами
есть один мой воз; я везу всякий нужный запас для козаков и по  дороге  буду
доставлять всякий провиант по такой дешевой цене, по какой еще ни  один  жид
не продавал. Ей-богу, так; ей-богу, так.
     Пожал плечами Тарас Бульба,  подивившись  бойкой  жидовской  натуре,  и
отъехал к табору.



>>продолжение