Гоголь Николай Васильевич

Гоголь Николай Васильевич

собрание сочинений Gatchina3000.ru



В начало




Классический городской рюкзак tigernu.

 

Николай Гоголь

Вий



>>начало


     Они вышли в сени.  Сотник  отворил  дверь  в  другую  светлицу,  бывшую
насупротив первой. Философ остановился на минуту в сенях  высморкаться  и  с
каким-то безотчетным страхом переступил через порог.  Весь  пол  был  устлан
красной китайкой. В  углу,  под  образами,  на  высоком  столе  лежало  тело
умершей, на одеяле из синего бархата, убранном золотою бахромою  и  кистями.
Высокие восковые свечи, увитые калиною, стояли в ногах и в головах,  изливая
свой мутный, терявшийся в дневном сиянии свет. Лицо умершей  было  заслонено
от него неутешным отцом,  который  сидел  перед  нею,  обращенный  спиною  к
дверям. Философа поразили слова, которые он услышал:
     - Я не о том жалею, моя наймилейшая мне  дочь,  что  ты  во  цвете  лет
своих, не дожив положенного века, на печаль и горесть мне, оставила землю. Я
о том жалею, моя голубонька, что не знаю того,  кто  был,  лютый  враг  мой,
причиною твоей смерти. И если бы я знал, кто мог подумать  только  оскорбить
тебя или хоть бы сказал что-нибудь неприятное о тебе, то, клянусь богом,  не
увидел бы он больше своих детей, если только он так же стар,  как  и  я;  ни
своего отца и матери, если только он еще на поре лет, и  тело  его  было  бы
выброшено на съедение птицам и зверям степным.  Но  горе  мне,  моя  полевая
нагидочка, моя перепеличка, моя ясочка, что проживу я остальной век свой без
потехи, утирая полою дробные слезы, текущие из старых очей моих,  тогда  как
враг мой будет веселиться и втайне посмеиваться над хилым старцем...
     Он  остановился,   и   причиною   этого   была   разрывающая   горесть,
разрешившаяся целым потопом слез.
     Философ был тронут такою безутешной печалью. Он закашлял и издал глухое
крехтание, желая очистить им немного свой голос.
     Сотник оборотился и указал ему место в головах умершей, перед небольшим
налоем, на котором лежали книги.
     "Три ночи как-нибудь отработаю, - подумал философ, -  зато  пан  набьет
мне оба кармана чистыми червонцами".
     Он приблизился и, еще раз откашлявшись,  принялся  читать,  не  обращая
никакого внимания на сторону и не решаясь взглянуть в лицо умершей. Глубокая
тишина воцарилась. Он заметил,  что  сотник  вышел.  Медленно  поворотил  он
голову, чтобы взглянуть на умершую и...
     Трепет  пробежал  по  его  жилам:  пред  ним  лежала  красавица,  какая
когда-либо бывала на  земле.  Казалось,  никогда  еще  черты  лица  не  были
образованы в такой резкой и вместе гармонической красоте. Она лежала как жи-
вая. Чело, прекрасное, нежное, как снег,  как  серебро,  казалось,  мыслило;
брови - ночь среди солнечного дня, тонкие,  ровные,  горделиво  приподнялись
над закрытыми глазами, а ресницы, упавшие стрелами на щеки,  пылавшие  жаром
тайных желаний; уста - рубины, готовые усмехнуться... Но в них же, в тех  же
самых чертах, он видел что-то страшно пронзительное. Он чувствовал, что душа
его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря  веселья
и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об  угнетенном  народе.  Рубины
уст ее, казалось, прикипали кровию к самому  сердцу.  Вдруг  что-то  страшно
знакомое показалось в лице ее.
     - Ведьма! - вскрикнул он не  своим  голосом,  отвел  глаза  в  сторону,
побледнел весь и стал читать свои молитвы.
     Это была та самая ведьма, которую убил он.
     Когда солнце стало садиться, мертвую понесли в церковь.  Философ  одним
плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал  на  плече  своем
что-то холодное, как лед. Сотник сам шел впереди, неся рукою правую  сторону
тесного дома умершей.  Церковь  деревянная,  почерневшая,  убранная  зеленым
мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти  на  краю  села.
Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого  служения.  Свечи
были зажжены почти перед каждым образом. Гроб поставили  посередине,  против
самого алтаря. Старый сотник поцеловал еще раз умершую,  повергнулся  ниц  и
вышел вместе с носильщиками вон, дав повеление хорошенько накормить философа
и после ужина проводить его в церковь. Пришедши в  кухню,  все  несшие  гроб
начали прикладывать руки  к  печке,  что  обыкновенно  делают  малороссияне,
увидевши мертвеца.
     Голод, который в это время начал чувствовать философ, заставил  его  на
несколько минут позабыть вовсе об  умершей.  Скоро  вся  дворня  мало-помалу
начала сходиться в кухню. Кухня в сотниковом доме  была  что-то  похожее  на
клуб, куда стекалось все, что ни обитало во дворе,  считая  в  это  число  и
собак, приходивших с машущими хвостами к самым дверям за костями и  помоями.
Куда бы кто ни был посылаем и по какой бы то ни было надобности,  он  всегда
прежде заходил на кухню, чтобы отдохнуть хоть минуту  на  лавке  и  выкурить
люльку. Все холостяки, жившие в доме, щеголявшие в козацких свитках,  лежали
здесь почти целый день на лавке, под лавкою, на печке -  одним  словом,  где
только можно было сыскать удобное место для  лежанья.  Притом  всякий  вечно
позабывал в кухне или шапку,  или  кнут  для  чужих  собак,  или  что-нибудь
подобное. Но самое многочисленное собрание  бывало  во  время  ужина,  когда
приходил и табунщик, успевший загнать своих лошадей  в  загон,  и  погонщик,
приводивший коров для дойки, и все те, которых в  течение  дня  нельзя  было
увидеть. За ужином болтовня овладевала  самыми  неговорливыми  языками.  Тут
обыкновенно говорилось обо всем: и о том, кто пошил себе новые  шаровары,  и
что  находится  внутри  земли,  и  кто  видел  волка.  Тут  было   множество
бонмотистов, в которых между малороссиянами нет недостатка.
     Философ уселся вместе с другими в обширный кружок  на  вольном  воздухе
перед порогом кухни. Скоро баба в красном очипке высунулась из дверей, держа
в  обеих  руках  горячий  горшок  с  галушками,  и  поставила  его   посреди
готовившихся ужинать. Каждый вынул из кармана своего деревянную ложку, иные,
за неимением, деревянную спичку. Как только  уста  стали  двигаться  немного
медленнее и волчий голод  всего  этого  собрания  немного  утишился,  многие
начали разговаривать. Разговор, натурально, должен был обратиться к умершей.
     - Правда ли, - сказал один  молодой  овчар,  который  насадил  на  свою
кожаную перевязь для люльки столько пуговиц и медных блях, что был похож  на
лавку мелкой торговки, - правда ли, что  панночка,  не  тем  будь  помянута,
зналась с нечистым?
     - Кто? панночка? - сказал Дорош, уже знакомый прежде нашему философу. -
Да она была целая ведьма! Я присягну, что ведьма!
     - Полно, полно,  Дорош!  -  сказал  другой,  который  во  время  дороги
изъявлял большую готовность утешать. - Это не наше дело; бог с  ним.  Нечего
об этом толковать.
     Но Дорош вовсе не был расположен  молчать.  Он  только  что  перед  тем
сходил в погреб вместе с ключником по какому-то нужному делу и, наклонившись
раза два к двум или трем бочкам, вышел оттуда чрезвычайно веселый и  говорил
без умолку.
     - Что ты хочешь? Чтобы я молчал? - сказал он. - Да  она  на  мне  самом
ездила! Ей-богу, ездила!
     - А что, дядько, - сказал молодой овчар с пуговицами, - можно ли узнать
по каким-нибудь приметам ведьму?
     - Нельзя, - отвечал Дорош.  -  Никак  не  узнаешь;  хоть  все  псалтыри
перечитай, то не узнаешь.
     - Можно, можно, Дорош. Не говори этого, - произнес прежний утешитель. -
Уже бог недаром дал всякому особый обычай. Люди, знающие науку, говорят, что
у ведьмы есть маленький хвостик.
     - Когда стара баба, то и ведьма, - сказал хладнокровно седой козак.
     - О, уж хороши и вы! - подхватила баба, которая подливала  в  то  время
свежих галушек в очистившийся горшок, - настоящие толстые кабаны.
     Старый козак, которого имя было Явтух, а прозвание Ковтун,  выразил  на
губах своих улыбку удовольствия, заметив, что  слова  его  задели  за  живое
старуху; а погонщик скотины пустил такой густой смех, как будто бы два быка,
ставши один против другого, замычали разом.
     Начавшийся  разговор  возбудил  непреодолимое  желание  и   любопытство
философа узнать обстоятельнее про умершую сотникову дочь.  И  потому,  желая
опять навести его на прежнюю материю, обратился к  соседу  своему  с  такими
словами:
     - Я хотел спросить, почему все  это  сословие,  что  сидит  за  ужином,
считает панночку ведьмою? Что ж, разве она  кому-нибудь  причинила  зло  или
извела кого-нибудь?
     -  Было  всякого,  -  отвечал  один  из  сидевших,  с  лицом   гладким,
чрезвычайно похожим на лопату.
     - А кто не припомнит псаря Микиту, или того...
     - А что ж такое псарь Микита? - сказал философ.
     - Стой! я расскажу про псаря Микиту, - сказал Дорош.
     - Я расскажу про Микиту, - отвечал табунщик, - потому что  он  был  мой
кум.
     - Я расскажу про Микиту, - сказал Спирид.
     - Пускай, пускай Спирид расскажет! - закричала толпа.
     Спирид начал:
     - Ты, пан философ Хома, не знал Микиты. Эх, какой редкий  был  человек!
Собаку каждую он, бывало, так знает,  как  родного  отца.  Теперешний  псарь
Микола, что сидит третьим за мною, и в подметки ему не годится. Хотя он тоже
разумеет свое дело, но он против него - дрянь, помои.
     - Ты хорошо рассказываешь, хорошо! - сказал Дорош, одобрительно  кивнув
головою.
     Спирид продолжал:
     - Зайца увидит скорее. чем табак утрешь из носу. Бывало,  свистнет:  "А
ну, Разбой! а ну, Быстрая!" - а сам на коне во всю прыть, - и уже рассказать
нельзя, кто кого скорее обгонит: он ли собаку или собака его. Сивухи  кварту
свиснет вдруг, как бы не бывало.  Славный  был  псарь!  Только  с  недавнего
времени начал он заглядываться беспрестанно на  панночку.  Вклепался  ли  он
точно в нее или уже она так его околдовала, только пропал человек,  обабился
совсем; сделался черт знает что; пфу! непристойно и сказать.
     - Хорошо, - сказал Дорош.
     - Как только панночка, бывало, взглянет на него, то  и  повода  из  рук
пускает, Разбоя зовет Бровком, спотыкается и невесть что  делает.  Один  раз
панночка пришла на конюшню, где он чистил  коня.  Дай  говорит,  Микитка,  я
положу на тебя свою ножку. А он, дурень, и рад тому: говорит, что не  только
ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою ножку, и  как  увидел
он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара так  и  ошеломила  его.
Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки, пошел
скакать, как конь, по всему полю, и  куда  они  ездили,  он  ничего  не  мог
сказать; только воротился едва живой, и с той поры иссохнул весь, как щепка;
и когда раз пришли на конюшню, то вместо его  лежала  только  куча  золы  да
пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам собою. А такой был псарь, какого  на
всем свете не можно найти.
     Когда Спирид окончил  рассказ  свой,  со  всех  сторон  пошли  толки  о
достоинствах бывшего псаря.
     - А про Шепчиху ты не слышал? - сказал Дорош, обращаясь к Хоме.
     - Нет.
     - Эге-ге-ге! Так у вас, в бурсе,  видно,  не  слишком  большому  разуму
учат. Ну, слушай! У нас есть на селе козак Шептун. Хороший козак!  Он  любит
иногда украсть и соврать без всякой нужды, но... хороший козак. Его хата  не
так далеко отсюда. В такую самую пору, как мы теперь сели вечерять, Шептун с
жинкою, окончивши вечерю, легли спать, а так  как  время  было  хорошее,  то
Шепчиха легла на дворе, а Шептун в хате на лавке; или нет: Шепчиха в хате на
лавке, а Шептун на дворе...
     - И не на лавке, а на полу легла Шепчиха, -  подхватила  баба,  стоя  у
порога и подперши рукою щеку.
     Дорош поглядел на нее, потом поглядел  вниз,  потом  опять  на  нее  и,
немного помолчав, сказал:
     - Когда скину с тебя при всех исподницу, то нехорошо будет.
     Это предостережение имело свое действие. Старуха  замолчала  и  уже  ни
разу не перебила речи.
     Дорош продолжал:
     - А в люльке, висевшей среди хаты,  лежало  годовое  дитя  -  не  знаю,
мужеского или женского пола. Шепчиха лежала, а потом слышит, что  за  дверью
скребется собака и воет так, хоть из хаты беги.  Она  испугалась;  ибо  бабы
такой глупый народ, что высунь ей под вечер из-за дверей  язык,  то  и  душа
войдет в пятки. Однако ж думает, дай-ка я ударю по морде  проклятую  собаку,
авось-либо перестанет выть, - и, взявши кочергу, вышла  отворить  дверь.  Не
успела она немного отворить, как собака кинулась промеж ног  ее  и  прямо  к
детской люльке. Шепчиха видит, что это уже не собака, а панночка. Да  притом
пускай бы уже панночка в таком виде, как она ее знала, - это бы еще  ничего;
но вот вещь и обстоятельство: что она была вся синяя, а  глаза  горели,  как
уголь. Она схватила дитя, прокусила ему горло и начала пить из  него  кровь.
Шепчиха только закричала: "Ох, лишечко!" - да из хаты. Только видит,  что  в
сенях двери заперты. Она на чердак; сидит и дрожит,  глупая  баба,  а  потом
видит, что панночка к ней идет и на чердак; кинулась на нее и начала  глупую
бабу кусать. Уже Шептун поутру вытащил оттуда свою жинку, всю  искусанную  и
посиневшую. А на другой день и умерла глупая баба. Так вот какие  устройства
и обольщения бывают! Оно хоть и панского помету, да  все  когда  ведьма,  то
ведьма.
     После такого рассказа Дорош самодовольно оглянулся и  засунул  палец  в
свою трубку, приготовляя ее к набивке табаком. Материя  о  ведьме  сделалась
неисчерпаемою. Каждый, в свою очередь, спешил что-нибудь рассказать. К  тому
ведьма в виде скирды сена приехала к самым дверям  хаты;  у  другого  украла
шапку или трубку; у многих девок на селе отрезала косу; у других  выпила  по
нескольку ведер крови.
     Наконец  вся  компания  опомнилась  и  увидела,  что  заболталась   уже
чересчур, потому  что  уже  на  дворе  была  совершенная  ночь.  Все  начали
разбродиться по ночлегам, находившимся или на кухне, или в сараях, или среди
двора.
     - А ну, пан Хома! теперь и нам пора идти к покойнице,  -  сказал  седой
козак, обратившись к философу, и все четверо, в том числе  Спирид  и  Дорош,
отправились в церковь, стегая кнутами собак, которых на улице  было  великое
множество и которые со злости грызли их палки.
     Философ, несмотря на  то  что  успел  подкрепить  себя  доброю  кружкою
горелки, чувствовал втайне  подступавшую  робость  по  мере  того,  как  они
приближались к освещенной церкви. Рассказы и странные истории, слышанные им,
помогали еще более действовать его воображению. Мрак под тыном  и  деревьями
начинал редеть; место становилось обнаженнее. Они вступили наконец за ветхую
церковную ограду в небольшой  дворик,  за  которым  не  было  ни  деревца  и
открывалось одно пустое поле да поглощенные ночным мраком луга.  Три  козака
взошли вместе с Хомою по крутой лестнице на крыльцо и  вступили  в  церковь.
Здесь  они  оставили  философа,  пожелав  ему  благополучно  отправить  свою
обязанность, и заперли за ним дверь, по приказанию пана.
     Философ остался один. Сначала он зевнул, потом потянулся, потом  фукнул
в обе руки и наконец уже обсмотрелся. Посредине  стоял  черный  гроб.  Свечи
теплились пред темными образами. Свет от  них  освещал  только  иконостас  и
слегка середину церкви.  Отдаленные  углы  притвора  были  закутаны  мраком.
Высокий старинный иконостас уже показывал глубокую ветхость; сквозная резьба
его, покрытая золотом, еще блестела одними только искрами. Позолота в  одном
месте опала, в другом вовсе почернела; лики святых, совершенно  потемневшие,
глядели как-то мрачно. Философ еще раз обсмотрелся.
     - Что ж, - сказал он, - чего тут бояться? Человек прийти сюда не может,
а от мертвецов и выходцев из того света есть у меня молитвы такие,  что  как
прочитаю, то они меня и пальцем не  тронут.  Ничего!-  повторил  он,  махнув
рукою, - будем читать!
     Подходя к крылосу, увидел он несколько связок свечей.
     "Это хорошо, - подумал философ, - нужно осветить всю церковь так, чтобы
видно было, как днем.  Эх,  жаль,  что  во  храме  божием  не  можно  люльки
выкурить!"
     И он принялся прилепливать восковые свечи ко всем  карнизам,  налоям  и
образам, не жалея их нимало, и скоро вся церковь наполнилась светом.  Вверху
только мрак сделался как будто сильнее, и мрачные образа глядели угрюмей  из
старинных резных рам, кое-где сверкавших позолотой. Он подошел ко  гробу,  с
робостию  посмотрел  в  лицо  умершей  и  не  мог  не  зажмурить,  несколько
вздрогнувши, своих глаз.
     Такая страшная, сверкающая красота!
     Он  отворотился  и  хотел  отойти;  но  по  странному  любопытству,  по
странному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека особенно во
время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее  и  потом,  ощутивши
тот же трепет, взглянул еще  раз.  В  самом  деле,  резкая  красота  усопшей
казалась страшною. Может быть, даже она  не  поразила  бы  таким  паническим
ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах  ничего  не  было
тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и философу казалось,  как  будто
бы она глядит на него закрытыми глазами.  Ему  даже  показалось,  как  будто
из-под ресницы правого глаза ее покатилась слеза, и когда  она  остановилась
на щеке, то он различил ясно, что это была капля крови.
     Он поспешно отошел к крылосу, развернул книгу и, чтобы  более  ободрить
себя, начал читать  самым  громким  голосом.  Голос  его  поразил  церковные
деревянные стены, давно молчаливые и оглохлые. Одиноко, без эха, сыпался  он
густым басом в совершенно мертвой тишине  и  казался  несколько  диким  даже
самому чтецу.
     "Чего бояться? - думал он между тем сам про себя. - Ведь она не встанет
из своего гроба, потому что побоится божьего слова. Пусть лежит! Да и что  я
за козак, когда бы устрашился? Ну, выпил  лишнее  -  оттого  и  показывается
страшно. А понюхать табаку: эх, добрый табак! Славный табак! Хороший табак!"
     Однако же, перелистывая каждую страницу, он посматривал искоса на гроб,
и  невольное  чувство,  казалось,  шептало  ему:  "Вот,  вот  встанет!   вот
поднимется, вот выглянет из гроба!"
     Но тишина была мертвая. Гроб стоял неподвижно. Свечи лили  целый  потоп
света. Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души людей!
     Возвыся голос, он начал петь на разные голоса, желая заглушить  остатки
боязни. Но через каждую минуту обращал глаза свои  на  гроб,  как  будто  бы
задавая невольный вопрос: "Что, если подымется, если встанет она?"
     Но гроб не шелохнулся. Хоть бы какой-нибудь  звук,  какое-нибудь  живое
существо, даже сверчок отозвался в углу! Чуть только слышался  легкий  треск
какой-нибудь отдаленной свечки или слабый, слегка хлопнувший  звук  восковой
капли, падавшей на пол.
     "Ну, если подымется?.."
     Она приподняла голову...
     Он дико взглянул и протер глаза. Но она точно уже не лежит, а  сидит  в
своем гробе. Он отвел глаза свои и опять  с  ужасом  обратил  на  гроб.  Она
встала... идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя  руки,
как бы желая поймать кого-нибудь.
     Она идет прямо к нему. В страхе очертил он около себя круг.  С  усилием
начал читать молитвы и  произносить  заклинания,  которым  научил  его  один
монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов.
     Она стала почти на самой  черте;  но  видно  было,  что  не  имела  сил
переступить ее, и вся посинела, как человек,  уже  несколько  дней  умерший.
Хома не имел духа взглянуть на нее. Она была страшна. Она ударила  зубами  в
зубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с  бешенством  -  что
выразило ее задрожавшее лицо - обратилась в другую сторону  и,  распростерши
руки, обхватывала ими каждый столп и угол, стараясь  поймать  Хому.  Наконец
остановилась, погрозив пальцем, и легла в свой гроб.
     Философ все еще не мог прийти в себя и со  страхом  поглядывал  на  это
тесное жилище ведьмы. Наконец гроб  вдруг  сорвался  с  своего  места  и  со
свистом начал летать по всей церкви, крестя  во  всех  направлениях  воздух.
Философ видел его почти над головою, но вместе с тем видел, что  он  не  мог
зацепить круга, им очерченного, и усилил свои заклинания. Гроб  грянулся  на
средине церкви и остался неподвижным. Труп опять поднялся  из  него,  синий,
позеленевший.  Но  в  то  время  послышался  отдаленный  крик  петуха.  Труп
опустился в гроб и захлопнулся гробовою крышкою.
     Сердце у философа билось, и пот катился градом; но, ободренный петушьим
крюком, он дочитывал быстрее листы, которые должен был прочесть прежде.  При
первой заре пришли сменить его дьячок и седой  Явтух,  который  на  тот  раз
отправлял должность церковного старосты.
     Пришедши на  отдаленный  ночлег,  философ  долго  не  мог  заснуть,  но
усталость одолела, и он проспал до обеда. Когда он проснулся, все ночное со-
бытие казалось ему происходившим во  сне.  Ему  дали  для  подкрепления  сил
кварту горелки. За обедом он  скоро  развязался,  присовокупил  кое  к  чему
замечания и съел почти один довольно старого поросенка;  но,  однако  же,  о
своем событии в церкви он не решался говорить по какому-то безотчетному  для
него самого чувству и  на  вопросы  любопытных  отвечал:  "Да,  были  всякие
чудеса". Философ был одним из числа тех людей, которых если накормят,  то  у
них пробуждается необыкновенная филантропия. Он,  лежа  с  своей  трубкой  в
зубах,  глядел  на  всех  необыкновенно  сладкими  глазами   и   беспрерывно
поплевывал в сторону.
     После обеда философ был  совершенно  в  духе.  Он  успел  обходить  все
селение, перезнакомиться почти со всеми; из двух хат его даже выгнали;  одна
смазливая молодка хватила его порядочно лопатой по спине, когда  он  вздумал
было пощупать и полюбопытствовать, из какой материи у  нее  была  сорочка  и
плахта. Но чем более время близилось к  вечеру,  тем  задумчивее  становился
философ. За час до ужина вся почти дворня собиралась играть  в  кашу  или  в
крагли - род  кеглей,  где  вместо  шаров  употребляются  длинные  палки,  и
выигравший имел право проезжаться на другом  верхом.  Эта  игра  становилась
очень интересною для зрителей: часто погонщик,  широкий,  как  блин,  влезал
верхом на свиного пастуха,  тщедушного,  низенького,  всего  состоявшего  из
морщин. В другой раз погонщик подставлял свою спину, и Дорош,  вскочивши  на
нее, всегда говорил: "Экой здоровый бык!" У порога кухни сидели те,  которые
были посолиднее. Они глядели  чрезвычайно  сурьезно,  куря  люльки,  даже  и
тогда, когда молодежь от души смеялась какому-нибудь острому слову погонщика
или Спирида. Хома напрасно старался вмешаться в эту  игру:  какая-то  темная
мысль, как гвоздь, сидела в его голове. За вечерей сколько  ни  старался  он
развеселить себя, но страх загорался в нем вместе с тьмою, распростиравшеюся
по небу.
     - А ну, пора нам, пан  бурсак!  -  сказал  ему  знакомый  седой  козак,
подымаясь с места вместе с Дорошем. - Пойдем на работу.
     Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оставили  его
одного и заперли за ним дверь. Как только он остался  один,  робость  начала
внедряться снова в его грудь. Он опять увидел темные образа, блестящие  рамы
и знакомый черный гроб, стоявший в угрожающей тишине и  неподвижности  среди
церкви.
     - Что же, - произнес он, - теперь ведь мне не в диковинку это диво. Оно
с первого разу только  страшно.  Да!  оно  только  с  первого  разу  немного
страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсем не страшно.
     Он поспешно стал на крылос, очертил около себя круг, произнес несколько
заклинаний и начал читать громко, решаясь не подымать с книги своих  глаз  и
не обращать внимания ни на что. Уже около часу читал он и начинал  несколько
уставать и покашливать. Он вынул из кармена рожок и,  прежде  нежели  поднес
табак к носу, робко повел глазами на гроб. Сердце его захолонуло.
     Труп уже стоял перед ним на самой  черте  и  вперил  на  него  мертвые,
позеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод  чувствительно  пробежал  по
всем его жилам. Потупив очи в книгу, стал он читать громче  свои  молитвы  и
заклятья и слышал, как труп опять ударил  зубами  и  замахал  руками,  желая
схватить его. Но, покосивши слегка одним глазом, увидел он, что труп не  там
ловил его, где стоял он, и, как  видно,  не  мог  видеть  его.  Глухо  стала
ворчать она и начала выговаривать мертвыми  устами  страшные  слова;  хрипло
всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы. Что значили они, того не  мог
бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ в страхе понял,
что она творила заклинания.
     Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как  бы  от  множества
летящих крыл. Он слышал, как бились крыльями в стекла  церковных  окон  и  в
железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как несметная  сила
громила в двери и хотела вломиться.  Сильно  у  него  билось  во  все  время
сердце; зажмурив глаза, всь читал  он  заклятья  и  молитвы.  Наконец  вдруг
что-то засвистало вдали: это был отдаленный крик петуха. Изнуренный  философ
остановился и отдохнул духом.
     Вошедшие сменить философа нашли его едва жива. Он оперся спиною в стену
и, выпучив глаза, глядел неподвижно на  толкавших  его  козаков.  Его  почти
вывели и должны были поддерживать во всю дорогу. Пришедши на  панский  двор,
он встряхнулся и велел себе подать кварту горелки. Выпивши ее, он  пригладил
на голове своей волосы и сказал:
     - Много на свете всякой дряни водится! А страхи  такие  случаются  -  н
у... - При этом философ махнул рукою.
     Собравшийся возле него кружок потупил голову, услышав такие слова. Даже
небольшой мальчишка, которого  вся  дворня  почитала  вправе  уполномочивать
вместо себя, когда дело шло к тому, чтобы чистить конюшню или таскать  воду,
даже этот бедный мальчишка тоже разинул рот.
     В это время проходила мимо еще  не  совсем  пожилая  бабенка  в  плотно
обтянутой запаске, выказывавшей ее круглый и крепкий стан, помощница  старой
кухарки, кокетка страшная, которая всегда находила что-нибудь  пришпилить  к
своему очипку: или кусок ленточки, или гвоздику, или даже бумажку,  если  не
было чего-нибудь другого.
     - Здравствуй, Хома! - сказала она, увидев философа. - Ай-ай-ай! что это
с тобою? - вскричала она, всплеснув руками.
     - Как что, глупая баба?
     - Ах, боже мой! Да ты весь поседел!
     - Эге-ге! Да она правду говорит! - произнес Спирид, всматриваясь в него
пристально. - Ты точно поседел, как наш старый Явтух.
     Философ, услышавши это, побежал  опрометью  в  кухню,  где  он  заметил
прилепленный к стене, обпачканный мухами треугольный  кусок  зеркала,  перед
которым были натыканы  незабудки,  барвинки  и  даже  гирлянда  из  нагидок,
показывавшие назначение его для туалета щеголеватой  кокетки.  Он  с  ужасом
увидел истину их слов: половина волос его, точно, побелела.
     Повесил голову Хома Брут и предался размышлению.
     - Пойду к пану, - сказал он наконец, - расскажу ему все и объясню.  что
больше не хочу читать. Пусть отправляет меня сей же час в Киев.
     В таких мыслях направил он путь свой к крыльцу панского дома.
     Сотник сидел почти неподвижен в своей светлице; та же самая безнадежная
печаль, какую он встретил прежде на его лице, сохранялась в  нем  и  доныне.
Щеки его опали только гораздо более прежнего. Заметно  было,  что  он  очень
мало  употреблял  пищи  или,  может  быть,  даже  вовсе   не   касался   ее.
Необыкновенная бледность придавала ему какую-то каменную неподвижность.
     - Здравствуй, небоже, - произнес он,  увидев  Хому,  остановившегося  с
шапкою в руках у дверей. - Что, как идет у тебя? Все благополучно?
     - Благополучно-то благополучно. Такая  чертовщина  водится,  что  прямо
бери шапку, да и улепетывай, куда ноги несут.
     - Как так?
     - Да ваша, пан, дочка... По здравому рассуждению,  она,  конечно,  есть
панского роду; в том никто не станет прекословить, только не  во  гнев  будь
сказано, успокой бог ее душу...
     - Что же дочка?
     - Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писание не
учитывается.
     - Читай, читай! Она недаром призвала тебя. Она  заботилась,  голубонька
моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление.
     - Власть ваша, пан: ей-богу, невмоготу!
     - Читай, читай! - продолжал тем же увещательным голосом сотник. -  Тебе
одна ночь теперь осталась. Ты сделаешь христианское дело, и я награжу тебя.
     - Да какие бы ни были награды... Как ты себе хочь, пан,  а  я  не  буду
читать! - произнес Хома решительно.
     - Слушай, философ! - сказал сотник,  и  голос  его  сделался  крепок  и
грозен, - я не люблю этих выдумок. Ты можешь это делать в вашей бурсе.  А  у
меня не так: я уже как отдеру, так не то что ректор. Знаешь ли ты, что такое
хорошие кожаные канчуки?
     - Как не знать! - сказал философ, понизив голос.  -  Всякому  известно,
что такое кожаные канчуки: при большом количестве вещь нестерпимая.
     - Да. Только ты не знаешь еще, как хлопцы мои умеют  парить!  -  сказал
сотник грозно, подымаясь  на  ноги,  и  лицо  его  приняло  повелительное  и
свирепое выражение, обнаружившее весь необузданный его характер,  усыпленный
только на время горестью. - У меня прежде выпарят, потом вспрыснут горелкою,
а после опять. Ступай, ступай!  исправляй  свое  дело!  Не  исправишь  -  не
встанешь; а исправишь - тысяча червонных!
     "Ого-го! да это хват! -  подумал  философ,  выходя.  -  С  этим  нечего
шутить. Стой, стой, приятель: я так навострю лыжи, что ты с своими  собаками
не угонишься за мною".
     И Хома положил непременно бежать.  Он  выжидал  только  послеобеденного
часу, когда вся дворня имела обыкновение забираться в сено  под  сараями  и,
открывши рот, испускать такой храп и свист, что  панское  подворье  делалось
похожим на фабрику. Это время наконец настало. Даже и Явтух зажмурил  глаза,
растянувшись  перед  солнцем.  Философ  со  страхом  и   дрожью   отправился
потихоньку в панский сад, откуда, ему казалось, удобнее  и  незаметнее  было
бежать в поле. Этот сад, по обыкновению, был страшно запущен и, стало  быть,
чрезвычайно способствовал всякому тайному предприятию. Выключая только одной
дорожки, протоптанной по хозяйственной надобности, все  прочее  было  скрыто
густо разросшимися вишнями, бузиною, лопухом, просунувшим на самый верх свои
высокие стебли с цепкими розовыми шишками. Хмель покрывал, как будто  сетью,
вершину всего этого пестрого собрания дерев и кустарников  и  составлял  над
ними крышу, напялившуюся на плетень и  спадавшую  с  него  вьющимися  змеями
вместе с дикими полевыми  колокольчиками.  За  плетнем,  служившим  границею
сада, шел целый лес бурьяна, в который, казалось,  никто  не  любопытствовал
заглядывать, и коса разлетелась бы вдребезги,  если  бы  захотела  коснуться
лезвеем своим одеревеневших толстых стеблей его.
     Когда философ хотел перешагнуть плетень, зубы его стучали и сердце  так
сильно билось, что он сам испугался. Пола  его  длинной  хламиды,  казалось,
прилипала к земле, как будто ее кто приколотил гвоздем. Когда он  переступал
плетень, ему казалось, с оглушительным свистом трещал в уши какой-то  голос:
"Куда, куда?" Философ  юркнул  в  бурьян  и  пустился  бежать,  беспрестанно
оступаясь о старые корни и давя ногами своими кротов.  Он  видел,  что  ему,
выбравшись из бурьяна, стоило перебежать  поле,  за  которым  чернел  густой
терновник,  где  он  считал  себя  безопасным  и  пройдя  который   он,   по
предположению своему, думал встретить дорогу прямо в Киев. Поле он перебежал
вдруг и очутился в густом терновнике. Сквозь терновник он  пролез,  оставив,
вместо пошлины, куски своего сюртука на каждом остром шипе,  и  очутился  на
небольшой лощине. Верба разделившимися ветвями преклонялась  инде  почти  до
самой земли. Небольшой источник сверкал, чистый, как  серебро.  Первое  дело
философа  было  прилечь  и  напиться,  потому  что   он   чувствовал   жажду
нестерпимую.
     - Добрая вода! - сказал он, утирая губы. - Тут бы можно отдохнуть.
     - Нет, лучше побежим вперед: неравно будет погоня !
     Эти слова раздались у него над ушами. Он  оглянулся:  перед  ним  стоял
Явтух.
     "Чертов Явтух! - подумал в сердцах про себя философ. - Я бы взял  тебя,
да за ноги... И мерзкую рожу твою, и все, что ни  есть  на  тебе,  побил  бы
дубовым бревном".
     - Напрасно дал ты такой  крюк,  -  продолжал  Явтух,  -  гораздо  лучше
выбрать ту дорогу, по какой шел я: прямо мимо конюшни. Да притом  и  сюртука
жаль. А сукно хорошее. Почем платил за аршин? Однако  ж  погуляли  довольно,
пора домой.
     Философ, почесываясь,  побрел  за  Явтухом.  "Теперь  проклятая  ведьма
задаст мне пфейферу, - подумал он. - Да, впрочем, что я, в самом деле?  Чего
боюсь? Разве я не козак? Ведь читал же  две  ночи,  поможет  бог  и  третью.
Видно, проклятая ведьма порядочно грехов наделала, что нечистая сила так  за
нее стоит".
     Такие размышления занимали его, когда  он  вступал.  на  панский  двор.
Ободривши себя такими замечаниями, он упросил  Дороша,  который  посредством
протекции ключника имел  иногда  вход  в  панские  погреба,  вытащить  сулею
сивухи, и оба приятеля, севши под сараем, вытянули немного не полведра,  так
что философ, вдруг поднявшись на  ноги,  закричал:  "Музыкантов!  непременно
музыкантов!"  -  и,  не  дождавшись  музыкантов,  пустился  среди  двора  на
расчищенном месте отплясывать тропака. Он  танцевал  до  тех  пор,  пока  не
наступило время полдника, и дворня, обступившая его,  как  водится  в  таких
случаях, в кружок, наконец плюнула и пошла прочь,  сказавши:  "Вот  это  как
долго танцует человек!" Наконец философ тут же  лег  спать,  и  добрый  ушат
холодной воды мог только пробудить его к ужину. За ужином он говорил о  том,
что такое козак и что он не должен бояться ничего на свете.
     - Пора, - сказал Явтух, - пойдем.
     "Спичка тебе в язык, проклятый кнур!" - подумал  философ  и,  встав  на
ноги, сказал:
     - Пойдем.
     Идя дорогою, философ  беспрестанно  поглядывал  по  сторонам  и  слегка
заговаривал  с  своими  провожатыми.  Но  Явтух  молчал;   сам   Дорош   был
неразговорчив. Ночь была адская. Волки выли вдали целою стаей. И  самый  лай
собачий был как-то страшен.
     - Кажется, как будто что-то другое воет: это не волк, - сказал Дорош.
     Явтух молчал. Философ не нашелся сказать ничего.
     Они приблизились к церкви и вступили под ее  ветхие  деревянные  своды,
показавшие, как мало заботился владетель поместья о боге  и  о  душе  своей.
Явтух и Дорош по-прежнему удалились, и философ остался один.  Все  было  так
же. Все было в том же самом грозно-знакомом виде. Он на минуту  остановился.
Посредине все так же неподвижно стоял  гроб  ужасной  ведьмы.  "Не  побоюсь,
ей-богу, не побоюсь!" - сказал он и, очертивши по-прежнему около себя  круг,
начал припоминать все свои заклинания. Тишина была страшная; свечи трепетали
и  обливали  светом  всю  церковь.  Философ  перевернул  один  лист,   потом
перевернул другой и заметил, что он читает совсем не то, что писано в книге.
Со страхом перекрестился он и начал петь. Это несколько ободрило его: чтение
пошло вперед, и листы мелькали один за другим. Вдруг...  среди  тишины...  с
треском лопнула железная крышка гроба и поднялся мертвец. Еще  страшнее  был
он, чем в первый раз. Зубы его страшно ударялись  ряд  о  ряд,  в  судорогах
задергались его губы,  и,  дико  взвизгивая,  понеслись  заклинания.  Вихорь
поднялся по церкви, попадали на землю иконы, полетели сверху  вниз  разбитые
стекла окошек. Двери сорвались с петлей, и несметная сила чудовищ влетела  в
божью церковь. Страшный шум от крыл  и  от  царапанья  когтей  наполнил  всю
церковь. Все летало и носилось, ища повсюду философа.
     У Хомы вышел из головы последний остаток хмеля. Он только крестился  да
читал как попало молитвы. И в то же время слышал, как нечистая сила металась
вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных  хвостов.  Не
имел духу разглядеть он их; видел только, как во всю стену  стояло  какое-то
огромное чудовище в своих перепутанных волосах,  как  в  лесу;  сквозь  сеть
волос глядели страшно  два  глаза,  подняв  немного  вверх  брови.  Над  ним
держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с тысячью протянутых  из
середины клещей и скорпионьих жал. Черная земля висела на них  клоками.  Все
глядели на него, искали и не могли  увидеть  его,  окруженного  таинственным
кругом.
     - Приведите Вия! ступайте за Вием!- раздались слова мертвеца.
     И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье,  и
скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув  искоса,  увидел
он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Весь  был
он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни,  выдавались  его  засыпанные
землею ноги и руки. Тяжело ступал  он,  поминутно  оступаясь.  Длинные  веки
опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома, что  лицо  было  на  нем
железное. Его привели под руки и прямо поставили к  тому  месту,  где  стоял
Хома.
     - Подымите мне веки: не вижу! - сказал подземным голосом Вий  -  и  все
сонмище кинулось подымать ему веки.
     "Не гляди!" - шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он
и глянул.
     - Вот он! - закричал Вий и уставил  на  него  железный  палец.  И  все,
сколько ни было, кинулись на философа. Бездыханный грянулся он на  землю,  и
тут же вылетел дух из него от страха.
     Раздался петуший крик. Это  был  уже  второй  крик;  первый  прослышали
гномы. Испуганные духи бросились, кто как попало,  в  окна  и  двери,  чтобы
поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там,  завязнувши  в
дверях и окнах. Вошедший священник остановился при виде  такого  посрамления
божьей святыни и не посмел служить панихиду в  таком  месте.  Так  навеки  и
осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла  лесом,
корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги.

     ---------

     Когда слухи об этом дошли до Киева и богослов Халява услышал наконец  о
такой участи философа  Хомы,  то  предался  целый  час  раздумью.  С  ним  в
продолжение того времени произошли большие перемены. Счастие ему улыбнулось:
по окончании курса наук его сделали звонарем самой высокой колокольни, и  он
всегда почти являлся с разбитым носом, потому  что  деревянная  лестница  на
колокольню была чрезвычайно безалаберно сделана.
     - Ты слышал, что случилось с Хомою? - сказал, подошедши к нему, Тиберий
Горобець, который в то время был уже философ и носил свежие усы.
     - Так ему бог дал, - сказал звонарь Халява. - Пойдем в шинок да помянем
его душу!
     Молодой философ, который с жаром энтузиаста начал  пользоваться  своими
правами, так что на нем и  шаровары,  и  сюртук,  и  даже  шапка  отзывались
спиртом и табачными корешками, в ту же минуту изъявил готовность.
     - Славный был человек Хома! -  сказал  звонарь,  когда  хромой  шинкарь
поставил перед ним третью кружку. - Знатный был человек! А пропал ни за что.
     - А я знаю, почему пропал он:  оттого,  что  побоялся.  А  если  бы  не
боялся,  то  бы  ведьма  ничего  не  могла  с  ним  сделать.  Нужно  только,
перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже
все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы.
     На это звонарь кивнул головою в знак согласия. Но, заметивши, что  язык
его не мог произнести ни одного слова, он осторожно  встал  из-за  стола  и,
пошатываясь на обе стороны, пошел спрятаться  в  самое  отдаленное  место  в
бурьяне. Причем не  позабыл,  по  прежней  привычке  своей,  утащить  старую
подошву от сапога, валявшуюся на лавке.

     --------

     Вий - есть колоссальное  создание  простонародного  воображения.  Таким
именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки на  глазах
идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в
чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал. (Прим.
Н.В.Гоголя.)
     Впервые напечатано в сборнике "Миргород",  1835.  Переработано  автором
для собрания сочинений (1842 г.).

     Примечания (использованы примечания С.И.Машинского):
     грамматики и риторы - - ученики младших классов в духовных  семинариях;
философы и богословы - ученики старших классов.
     пали - семинарское выражение: удар линейкой по рукам.
     авдиторы - ученики старших классов, которым доверялась проверка  знаний
учеников младших классов.
     канчук - плеть.
     вертеп - старинный кукольный театр.
     канты - духовные песни.
     паляница - пшеничсный хлеб.
     оселедец - длинный клок волос  на  голове,  заматывавшийся  за  ухо;  в
собственном смысле - сельдь.
     чумаки - украинские торговцы, возившие в  Крым,  а  оттуда  привозившие
рыбу и соль.
     книш - печеный хлеб из пшеничной муки.
     очипок - род чепца.
     Dominus (лат.) - господи.
     инде - кое-где.
     нагидочка - ноготок (цветок).
     бонмотист - остряк; (франц. bon mot - острота).
     небоже - бедняга.
     пфейфер (нем.) - перец.


>>начало